— Выглядит как нечто очень знакомое…

— Конечно, знакомое. Вон, посмотри — Нева.

Ева выглянула в окно и в самом деле увидела в просвете между такими же домиками поблёскивающую поверхность воды.

— Питер… Это Петербург!

Ранель кивнул и сел рядом с Евой, подав ей кружку горячего чая.

— Если честно, я немного запуталась, — робко начала Ева, искоса глянув на Ранеля, — в Вашей биографии.

— Я и сам уже давно запутался, — рассеянно ответил он, даже не повернув голову в её сторону. — Удивительная вещь — память: оставляет на душе след, а воспоминания, которое породило этот след, может быть, уже и нет. Книгу читала? — спросил он, уставившись пустым взглядом на алые языки пламени. Кровь на его шее свернулась и потемнела.

— Читала, правда, только первые четыре главы, — ответила Ева, потягивая чай. — Пятую не успела.

— Эх… Самое интересное — «Безвременство» — не прочитала, — Ранель замолк, внимательно посмотрел на дно своей кружки и тихо пробормотал: — «Машенька, ты здесь жила и пела, мне, жениху, ковёр ткала, где же теперь твой голос и тело, может ли быть, что ты умерла?» — Ранель немного позвенел ложкой и сделал глоток. — Так получилось: оказались в Питере — Петрограде, как он тогда назывался. Я уговорил её остаться, хотя бы на некоторое время: ну не могу я без света, без земли, без воздуха — не могу, хотя бы один глоточек, но нужен. Незадолго до свадьбы это было… Поселились в этом доме. У меня дела, у неё дела… Как-то меня послали в прямом смысле слова на другой конец света. Дело много времени заняло, но это ничего. Возвращаюсь, а дома погром: Машеньки нет, зато в качестве записки на столе угроза о расстреле и сумма выкупа. «Понял теперь я: наша свобода только оттуда бьющий свет…» Пока я здесь, в пустых стенах сидел, весь извёлся, всё думал: «Где теперь моя Машенька? Успела ли убежать, или ей во сне, волки, глотку перерезали?» Я-то мог вырваться, да только страсть эта моя вечная к адреналину не отпускает… Хотел почувствовать, каково это — стоять под прицелом. Потом эти пришли, я их попросил перед смертью дать возможность помолиться — не за себя, конечно — напоследок… Иронично, не правда ли? Разрешили. «Верной твердынею православья врезан Исакий в вышине, там отслужу молебен о здравьи Машеньки и панихиду по мне». Всё так и было. Помолился за Машеньку и сразу на «эшафот», а потом там же, где я служил молебен, меня и отпевали. К чему я это всё? Я, когда в камере сидел, задумался, как так вышло: одну только душу я полюбил за всю свою жизнь и ни разу не отступился от неё, ни на мгновение не промелькнула у меня в голове мысль, что может быть как-то по-другому. Отчего так?.. Другие, говорят, многих любят, а я… Полжизни моё сердце не ускорялось от беспокойства за другого человека, полжизни мне были чужды дружба и любовь, и тут — она, моя Машенька… И я вдруг понял, что начинаю задыхаться в её отсутствие. С чего бы это?.. Наверное, таким бессердечным положено любить одного и всю жизнь.