Ева осталась одна. Она ещё раз осмотрела панель управления поездом, но там ничего, кроме руля, не было, и остановить поезд было физически невозможно. Прыгать на ходу? Абсурд: она сломает себе все кости, какие только можно. Тут взгляд Евы зацепился за стремительно приближающуюся реку: теперь это была уже не тонкая ниточка где-то за горизонтом, а вполне широкая и, по всей вероятности, глубокая река, чернеющая своими водами в паре сотен метров от поезда.

Ева быстро приняла решение. Выбежав из кабинки машиниста, она отыскала ближайшую дверь и, собравшись с силами, подняла тяжёлый, порядком заржавевший затвор — дверь поддалась. Грохот колёс о рельсы оглушил Еву: теперь она слышала только этот ужасный шум и свист разрезанного составом воздуха, видела под собой смазанную картинку улетающей в никуда земли и чувствовала резкие порывы ветра. Ева встала на самый край; ладони вспотели и похолодели, сердце будто сжала чья-то крепкая ледяная рука, по всему телу разлилась слабость; Ева сама не заметила, как перестала дышать.

— «Шёл я по улице незнакомой и вдруг услышал вороний грай, и звоны лютни, и дальние громы, передо мною летел трамвай», — Ева слегка обернулась и увидела прислонившегося плечом к стене Ранеля. — Николай Степанович Гумилёв.

Ева развернулась обратно и постаралась сосредоточиться. Сто метров… Пятьдесят… Тридцать… Въехали на мост… Поезд зазвенел и загрохотал всеми своими механизмами, становясь просто невыносимым для человеческого уха. Ева мельком заметила, как мимо быстро проплыл иссохшийся старик и навеки остался где-то в начале моста. Приближалась середина реки.

— «…Через Неву, через Нил и Сену мы прогремели по трём мостам. И, промелькнув у оконной рамы, бросил нам вслед пытливый взгляд нищий старик, — конечно, тот самый, что умер в Бейруте год назад». Прыгайте, Ева, прыгайте. Другого шанса уже не будет.

И Ева прыгнула.

Как это всё было странно! Ева прекрасно осознавала, что бредит, ведь в действительности такого не бывает… Всё выглядело так сюрреалистично и неправдиво! Но почему-то и удар во время столкновения с поверхностью реки, отозвавшийся неприятной болью по всему телу, и вода, ещё холодная в начале лета, и сомкнувшиеся над головой волны, и намокшая одежда, гирей тянувшая ко дну, — всё было вполне настоящим. Ева вынырнула на поверхность и неспешно поплыла к берегу, на котором уже стоял, протянув ей руку, Ранель и терпеливо ждал, когда она подплывёт.

— Как вода? — спросил он, когда Ева, схватившись за его грубую шершавую ладонь, взобралась на берег.

— Ещё холодная, — ответила она, когда перевела дыхание. — Ну и куда Вы теперь поведёте меня, Сусанин?