Бесовцев немного остыл и с сочувствием посмотрел на Аглаю: шёлковые чёрные крылышки мелко дрожали, то ли на ветру, то ли от страха — неясно. Она ничего этого не застала, и все рассказы взрослых о былых временах были для неё не более, чем рассказами, хотя и производили на Аглаю сильное впечатление. Бесовцев глубоко вздохнул, подошёл к девушке и крепко её обнял, прижав к груди.

— Поверь мне, будет время, когда нам не нужно будет танцевать волшебный вальс. Оно обязательно настанет, просто не сейчас. Сейчас нужно собраться с силами… Один танец, и тогда их будет гораздо больше.

Бесовцев заглянул в лицо Аглаи и, увидев всё те же широко распахнутые изумрудные глаза, улыбнулся своим мыслям. Знал он этот взгляд: нет, Аглая вовсе не прикидывалась, но именно так пугается маленький лисёнок, а затем страх проходит, и лисья натура берёт своё.

Аглая глубоко вздохнула и опустила глаза вниз. Бесовцев снова протянул руку в приглашающем жесте; Аглая грустно посмотрела на раскрытую ладонь, вложила в неё свою, и уже через пару секунд пара опять закружилась в стремительном вальсе.

— Это воспоминание, — прозвучал прямо над Евой чей-то женский голос: у неё за спиной стояла Аглая. — Одно из моих любимых, кстати. Почему-то мне кажется, что важно помнить, как всё начиналось, — девушка опустилась рядом с Евой на траву, окинула насмешливым и немного надменным взглядом её растерянное лицо и отвернулась, переключив внимание на танцующую себя. — Не волнуйся, никто не будет ругать тебя за то, что ты подслушивала и подсматривала, а, наоборот, даже похвалят. Как говорит Мария, «упрекать чёрта в грехах то же самое, что хвалить». Ты быстро учишься.

Ева смутилась, но не нашлась, что ответить.

— А ведь я ещё даже не была в него влюблена тогда, — продолжила Аглая, мечтательно глядя на Бесовцева. — Так, просто друг отца. А потом, как раз после этой репетиции, кое-что поменялось… Уже не помню, как точно это было, помню только, что в какой-то момент я осознала, кем именно он приходится отцу. Он не просто друг отца. Он лучший друг. Тот, кто был с ним, как говорится, от начала до конца. Тот, кто видел отца и в счастье, и в отчаянии. Тот, кто помогал вставать ему с колен, когда его свергли с Небес. Ты представляешь себе, что такое — помочь Сатане подняться с колен? Сатане, которого столкнули с облаков за гордыню? Я раньше не придавала этому значения… Он тот, с кем отец начал строить новый мир в прямом смысле слова с нуля, разделил триумф, когда мы получили нашу гордую свободу. «Мы все тут гордые, без этого никак». Это правда… В конце концов, Бесовцев видел, как я росла — нет, он не нянчил меня, лишь незаметно наблюдал со стороны за тем, как я взрослею, и иногда, когда я становилась уж очень приставучей — а я всегда любила, чтобы мне уделяли много внимания, — играл со мной. Отец научил меня большинству из того, что знает сам — не всему, потому что не в правилах демонов раскрывать свои карты. Я стала почти взрослой… Однажды мне в голову взбрело побороться с Бесовцевым: мои крылья ещё не привыкли к длительным полётам, были довольно слабыми, но тогда меня это нисколько не смущало и я была вполне уверена, что смогу одолеть его, потому что я, как любая порядочная лиса, собиралась выигрывать вовсе не силой, а хитростью. Сейчас, когда мы вспоминаем этот эпизод, то дружно смеёмся, но в тот момент мне было совсем не смешно. Это было… Тебе интересно? — вдруг перебила сама себя Аглая, с удивлением посмотрев на внимательно слушающую Еву.