Ранель откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза.

— Простите… А что стало с Марией?

— С Машенькой? А что с ней станет? Она-то сильная, она себя в обиду не даст… Всё хорошо с ней было, не переживайте.

Ранель замолчал; его дыхание, до этого рваное и неритмичное, выровнялось, суровое лицо разгладилось и просветлело, как небо после грозы — он задремал.

Ева осторожно, чтобы не разбудить Ранеля, встала с дивана, подошла к двери и, тихо скрипнув половицами, выскользнула на улицу. Ни души на улице: пустой город, мёртвый. Ева обернулась по сторонам, внимательно посмотрела на Исакиевский собор: угрюмый и мрачный, он тяжело возвышался среди серых косых домиков и слишком выбивался из общей картины, — а затем уверенным шагом пошла в противоположную от него сторону, туда, где так печально и молчаливо жил вокзал.

С их момента посещения ничего не изменилось, только с реки пришёл старик, который, если верить стихотворению, «умер в Бейруте год назад» и заработала касса. Ева неуверенно подошла к ней и заглянула в маленькое окошко. Внутри сидел Бесовцев.

— Простите… Сколько стоит билет до столицы?

— У нас не продаются билеты до столицы.

— Хорошо, а до Ялты?

— У нас нет билетов до Ялты.

— А куда можно доехать с Вашей станции?

— Девушка, на нашу станцию можно только приехать, а уезжать надо уже своим ходом. Впрочем, есть один билет до Индии. Хотите?

— И когда будет ближайший поезд?..

— Да хоть сейчас подадим, Вы главное скажите, едете или нет.

— Хорошо, допустим, еду. Сколько с меня?

— Одна голова.

— Что, простите?..

Сначала Ева подумала, что ей послышалось, но, вспомнив про зеленную и увидев приближающегося к ней палача, рванула прочь. Она выбежала на платформу и огляделась: прыгать было высоко, но если не прыгнуть сейчас, не прыгнуть уже никогда. Ева видела, как рука палача уже потянулась к её шее, разбежалась и спрыгнула на рельсы. Она приготовилась у удару, но его не последовало: она всё падала, и падала, и падала… Фигура палача становилась всё меньше и меньше, платформы всё выше и выше, а она всё падала и падала, пока всё вокруг не превратилось в тьму и…

Ева проснулась.

За окном уже вечерело; за то время, что она спала, еловый лес сменился на широколиственный, солнце превратилось из бело-жёлтого в розово-оранжевое и у неё появилась соседка на верхней полке. Ева посмотрела на книгу у себя в руках: сборник произведений Николая Степановича Гумилёва был открыт на стихотворении «Заблудившийся трамвай». «И всё ж навеки сердце угрюмо, и трудно дышать, и больно жить… Машенька, я никогда не думал, что можно так любить и грустить!» — гласило последнее четверостишие.