Ева плутала долго, ориентируясь по звуку, пока не вышла к небольшой поляне, на которой, словно зонтики, в шахматном порядке росли яблони и вишни, и притаилась за пышным кустом роз. На поляне были Бесовцев и Аглая: они танцевали, кружась между стволами деревьев, как между колоннами, периодически останавливались, чтобы передохнуть, но затем снова принимались танцевать, вкладывая в движения все свои силы и энергию. Ева увидела за их спинами крылья, причём у Аглаи они были иссиня-чёрные, в цвет волос, а у Бесовцева — тёмно-серые, будто грязные; иногда они высоко подпрыгивали и замирали в воздухе, и вправду напоминая птиц.

— Потерпи, — задыхаясь, прошептал Бесовцев, когда они в очередной раз остановились отдышаться. — Ещё немного порепетируем и пойдём домой.

— Я устала, — так же прошептала Аглая и прислонилась спиной к дереву. В месте, где она коснулась головой коры дерева, побежали зелёные побеги, а ещё через пару мгновений распустились нежно-розовые бутончики.

— Зацепки поставишь, — сухо заметил Бесовцев, на что девушка недовольно цокнула, но всё же отошла от яблони.

— Зачем так много репетировать? Мы хорошо танцуем.

— Мы первая пара на балу и обязаны танцевать соответствующе. Наш танец должен воодушевить гостей, понимаешь? Нам надо станцевать так, чтобы у всех присутствующих в зале вскружило голову от наших движений и весь оставшийся вечер у них было праздничное настроение. А для того, чтобы сделать это, нужно приложить немало усилий.

— Зачем это делать? — капризно спросила Аглая, обходя протянутую руку Бесовцева. — Почему у всех обязательно должно быть хорошее настроение? Ну грустно кому-то и грустно, зачем его веселить? Пусть грустит.

Бесовцев опасно прищурился. Он по-настоящему разозлился.

— «Пусть грустит»? — ядовито протянул он, оборачиваясь на Аглаю. Девушка растерянно остановилась и посмотрела на него широко раскрытыми глазами. — «Пусть грустит»?! Слышал бы тебя сейчас отец. Благодаря ему мы сейчас имеем этот сад, стоим здесь и танцуем, а не прикованы к этим скалам, — Бесовцев качнул головой в сторону гор. — Он еле добился возможности нашего независимого существования, проявил такие таланты дипломатии, какие ещё не видел свет, возвёл из пепла отдельный мир, а ты!.. «Пусть грустит»! Когда тысячелетия назад мы стояли на этом же месте плечом к плечу и боялись представить, что будет дальше, уныние и скорбь были для нас самыми страшными бедствиями, потому что они заставляли нас опускать руки, забывать то, ради чего мы боролись, гнить заживо и душой, и телом! Гордыня заставляла нас отворачиваться от руки помощи, которую нам протягивал архистратиг, чревоугодием мы пытались заглушить душевный голод, а ты говоришь: «Пусть грустит»! Гнев заставлял нас рушить то, что мы только построили, завидовать тем, кто остался на Небесах, с горящими от алчности глазами отбирать у ослабших собратьев последние крупицы золота, будто на них можно было купить утерянный покой, забыть, что такое настоящая любовь… Твой отец — величайшей силы душа, и знаешь почему? Потому что он смог обуздать все эти грехи, превратить пожирающие нас изнутри беды в человеческие пороки, установить ту самую пресловутую гармонию добра и зла… Сложно жить в мире, где только Рай — спокойное и тихое место, а всё остальное — хаос из всевозможных грехов. И твой отец смог взять под контроль этот хаос, заставил всех нас, скошенных гневом, алчностью, завистью, унынием, взять себя в руки и начать строить. И мы строили. Долго и упорно. Видишь этот сад? Когда-то на этом месте раскалённой лавой плескалась ненависть, камень плавился от ярости. Рука сама так и тянулась к ножу, чтобы вонзить его в спину друга или брата, но твой отец перехватил подлую руку, и кинжал упал прямо в кипящее жерло вулкана. Мы все благодарны ему, потому что если бы не он, мы бы съели друг друга. Постепенно магма вражды застыла, и теперь на месте зависти и гордыни возвышаются необычайной красоты горы. Это не означает, что грехи куда-то исчезли, вовсе нет; мы всё ещё в чём-то завидуем Небесам, но мы так же всё ещё горды — мы все тут гордые, без этого никак. Идти на уступки значит быть не гордым, а это не наш удел. Мы разные. Мы другие. Самое главное, чего мы добились — мы укротили грехи, а не грехи укротили нас. Понимаешь? И тот, благодаря кому мы это сделали, — твой отец. Творец не смог приручить его, а значит уже никто не сможет этого сделать, — Бесовцев на мгновение замолк, вглядываясь в глаза Аглаи, словно пытаясь понять, уловила ли она его мысль: Аглая выглядела напуганной. — Но иногда, — глухо продолжил он, — мы устаём. Физически, морально — не важно. У нас немного праздников, но на один из них — на Вальпургиеву ночь — мы исполняем танец, который должен наполнить нас силами на следующий год, тот самый волшебный вальс, который мы репетируем. Нельзя, чтобы кто-нибудь из нас опустил руки, не сейчас, потому что может рухнуть империя. Мы не умрём, нет: твой отец обязательно начнёт строить заново, но если так будет всегда, мы никогда не достигнем счастья. А ты говоришь: «Пусть грустит»…