— Так и быть, проваляюсь один день в кровати, совершенно ничего не делая, раз ты так настаиваешь, — улыбнулась Ева, плотнее закутываясь в одеяло, потому что у неё начался озноб.

— Я к тебе чуть попозже зайду, хорошо? — продолжила Дуня, выписывая за столом рецепт. — Не скрою, я бы очень хотела с тобой поговорить, но у меня пациенты. Навещу тебя ближе к обеду.

— Как скажешь, — пожала плечами Ева и снова облокотилась на обитую войлоком стену. — Не думаю, что мне особо дадут заскучать мои таракашки.

— Кстати о них. Ты помнишь, да? Что-то случилось — нажимаешь эту кнопку, — Дуня показала на небольшую белую кнопочку над ночником.

— Конечно.

Дуня вышла из палаты, и в комнате снова стало тихо. Несмотря на то что за окном припекало уже по-летнему тёплое южное солнце, Ева почему-то начала мёрзнуть, а потому ещё плотнее завернулась в объёмное больничное одеяло, несмело подошла к столу и выглянула на улицу. Единственное окно выходило на небольшой задний двор, обнесённый кирпичной стеной с колючей проволокой, на котором обычно разгружали грузовые машины, а дальше начиналась настоящая сказка: в меру крутые горы, словно большие шапки, покрытые тёмно-зелёными соснами, лежали, как разбросанные великаном валуны, и так и остались навсегда, покрываясь от времени густым мхом и лишайником; между ними едва заметной змейкой вилась дорога, то пропадая из виду, то снова появляясь, а по ней, будто муравьи, медленно ползли редкие машины. Где-то там, наверху, быстро бежали по небу гонимые вечно юным ветром, словно табун белоснежных лошадей, облака, задевали воздушными копытами вершины гор и оставляли на них часть своих грив и хвостов.

От увиденного у Евы захватило дух. Что-то вдруг щёлкнуло глубоко внутри, и она, задыхаясь от накативших эмоций, резко отпрыгнула от окна. Она думала, что это был сон. Она действительно всё это время была уверена, что больница Николая Чудотворца находится рядом с её родным городом, который она никогда не покидала надолго, и даже когда врач сказал ей об обратном, она не до конца поверила его словам. И тут — это… Эти синие горы, увитые серпантинами, котловина, в которой расположился город, сосновый бор, волшебный запах на рассвете после дождливой ночи — это всё правда, не сон! Боже, а значит, и… Ева опять подбежала к окну и прижалась щекой к стеклу, старательно вглядываясь туда, где… Боже, да! Там, так далеко и вместе с этим так близко, искрилось в утренних солнечных лучах Чёрное море.

Ева засмеялась. Вновь обретённые воспоминания теснились в груди, распирали изнутри грудную клетку, не помещались в ней, наполняли собой лёгкие, трахею, сердце, голову, смешивались с кровью и вместе с ней разносились по всему телу, заставляя и без того слабые руки холодеть и дрожать. Постепенно первая волна эмоций прошла, и вслед за ней наступило странное осознание. Как она могла забыть это? Как смогла убедить себя, что всё это — всё то, что она сейчас видит перед собой, — было сном? Неужели страх, постоянно испытываемый ею в стенах этой больницы, был настолько велик, что Ева так легко смогла отказаться от всего хорошего, что ей здесь подарили? Как ни как, прошло уже четыре года, воспоминания перестали быть свежими и уже не вызывали в её душе того отклика, который встречали ранее: всё, произошедшее тогда и частично сохранившееся в её памяти, казалось длинным плохим сном. Однако в этот момент перед глазами Евы появилась другая картинка: она вспомнила Бесовцева, стоящего в тёмном коридоре её квартиры, и его жуткое бледное лицо — лицо настоящего убийцы, которое она видела через узкую щель шкафа. Снова стало страшно. Ева помотала головой, отгоняя непрошенные мысли, медленно опустилась на стул и почему-то вдруг подумала, каким разным может быть один и тот же человек.