— Ты всё-таки заставляешь себя это делать?

— Увы и ах, но, знаешь, даже эти искусственные улыбки — результат долгой и упорной работы над собой, так что я в какой-то мере даже доволен. Давно я не смеялся искренне, от души, уже и забыл, как это… Зато у Шута есть, чем заняться.

— Шут?! — не скрыла восторга Ева, со светящимися глазами улыбаясь от уха до уха. — Он здесь?

— Конечно, здесь, — снова приподнял уголки губ Амнезис, очевидно, всеми силами стараясь поддержать порыв Евы, хотя и было видно, что он делает это исключительно машинально, — она это оценила. — Все мы здесь, Энни: и я, и Шут, и Писатель. Не так уж много и поменялось за то время, что ты была на воле, разве только я начал строить себя и «Поэма» увеличилась примерно в два раза.

— А Шут?

— А Шут всё такой же оболтус.

— Неправда! — донеслось со стороны двери. В проёме, обнажив в улыбке тридцать два белых и блестящих, как жемчужины, зуба, стоял Шут и ласково смотрел на девушку рядом со своим пессимистичным другом. Ева не сдержалась и, спрыгнув с кровати, мгновенно оказалась рядом с Шутом, стискивая его в своих объятиях. — Чем я не угодил, что, не успели мы поздороваться, ты уже хочешь меня задушить?

— Я так рада тебя видеть! — Ева всё-таки отпустила молодого человека и вернулась на своё место рядом с Амнезисом, глаза которого снова побледнели от волны ностальгии и, кажется, наполнились слезами. — И тебя, Амнезис, тоже рада видеть.

— Да ладно вам — я же плакса…

— Не говори так! — шуточно возмутилась Ева и слегка пихнула его локтем в бок, заметив, что тот снова начал впадать в состояние глубокой тоски: Амнезис всё же немного оживился и надел на себя ту самую «улыбку Моны Лизы», за которой скрывается всё, что угодно, но только не радость. Слева от Евы на кровать опустился Шут.

— Так, на чём мы остановились? Ах, да, на том, что наш «Пьеро» назвал меня оболтусом, — Ева только сейчас заметила, что каждое слово Шут сопровождал многочисленными жестами, которые, как она догадалась чуть позже, были языком для глухонемых, но тогда она с лёгкой грустью подумала, что, как ни крути, все они тут больные люди. — Я, может быть, и оболтус, каким всегда и был, но я нашёл себе применение, — от этой фразы Еву невольно передёрнуло, — меня взяли в местный больничный небольшой театр на постоянной основе, так что теперь я, как и раньше, веселю детишек. Ну и Амнезиса, конечно.

Шут на мгновение замолк, и Ева увидела, как руки, до этого не останавливающиеся ни на миг, вдруг на секунду замерли, а затем тонкие длинные пальцы мелко задрожали в приступе нервного тика, отбивая на поверхности бедра частую аритмичную дробь.