Едва пациент коснулся спиной матраса, то сразу вскочил на ноги, словно не он только что упал с высоты третьего этажа, и тут же кинулся к врачу: мужчина в белом халате с весёлой разрисованной шапочкой отделался лишь лёгким испугом и ушибленной спиной. Увидев это, пациент рванул прочь.

— Мотя, вернись!.. — крикнул ему вслед уже не молодой доктор, тяжело поднимаясь на ноги. Паренёк, как бы он ни уважал и ни любил зовущего его человека, не остановился. — Безумец!.. Разбойник!.. Изверг!.. — продолжал восклицать врач, шипя от боли в перерывах между посылаемыми им проклятиями. — Убьёшься же ведь, шут гороховый!

— Я жить хочу, Лука Алексеевич! Я жить хочу!..

***

Пациент ловко вскарабкался на высокую бетонную стену, спрыгнул по ту сторону вниз и побежал прямиком через хвойный лес с редкими примесями платанов. Это не он летел, не разбирая дороги, едва не врезаясь в резко вырастающие перед ним стволы, это ноги сами несли его навстречу долгожданной свободе. Он много раз сбегал из больницы Николая Чудотворца, и столько же раз его возвращали. Возвращали силком, надев на него смирительную рубашку, гладя по голове и шепча какие-то успокаивающие речи, совершенно унизительно, так, как он бы никогда не позволил обращаться с собой, если бы у него была свобода… Но её не было. Его зажигающий нрав, пробивающийся наружу курчавыми огненными волосами и практически салатовыми глазами, ни на минуту не угасал и доводил кровь в его жилах буквально до кипения. «Синдром Туретта», — говорили они. Может быть, может быть, однако его это нисколько не успокаивало.

«Шут гороховый», Лука Алексеевич? — думал паренёк, едва успевая уворачиваться от ветвей, так и норовящих ударить его по лицу. — Да, я Шут. Моё призвание — смешить людей, раз уж так сложилось, что никто не хочет смешить меня. Вы бы видели моё выступление под куполом цирка, Лука Алексеевич, Вы бы видели… Я летал, как птица, парил!..»

Да, это был Шут. Он сам называл себя так, а вслед за ним так его звали и все остальные. Исключением стал его лечащий врач, Лука Алексеевич: он почему-то называл его «Мотей», хотя такое обращение было, несмотря на то что приятно, всё-таки непривычно Шуту, которого называли «Шутом» ещё до больницы Николая Чудотворца. На самом деле это определение было не совсем верно: он не был клоуном в традиционном понимании этого слова, «Мотя» был эквилибристом и действительно выступал под куполом цирка, облачившись в традиционный наряд арлекина с звенящими бубенцами на концах колпака.

«Я жить хочу, Лука Алексеевич, я хочу жить! — прокричал чуть ли не вслух рыжий парень, громко зашипев от боли, когда колючая ветка всё-таки царапнула его по открытому плечу. — Вы не понимаете, Лука Алексеевич… Семья отвернулась от меня, когда я выбрал цирк. Они сказали, что быть шутом низко, что смешить людей — удел клоунов и огородных пугал. Но я выбрал цирк и стал Шутом».