— А всё-таки мне любопытно, каково оно там, — она показала глазами на землю под ногами. — Расскажи мне что-нибудь о своём королевстве.

Люцифер на мгновение задумался.

— Все мои владения можно сравнить с очень-очень большой горой — такой большой, какую не представить человеческому разуму. На ней есть девять кругов. Самый верхний — тот, на который попадают все, там стоит мой замок. Из него открываются прекрасные виды: представь, как большие холмы, покрытые тёмным полумёртвым лесом уходят до самого горизонта, лежат большими шапками, как будто их разбросал чудовищный великан, и им нет ни конца ни края, а позади тебя горы — высокие, острые, голые, уходящие прямо в вечно серое небо и разрезающие его на рваные клочки облаков. Блёклое солнце иногда высовывается из-за этой пелены, и тогда мы видим, какие мы на самом деле бледные, тощие, уставшие. Ночью всходит призрачная луна, её полупрозрачный свет серебрит нашу кожу, делает её ещё более белой, чем она есть на самом деле, и тогда нам самим страшно взглянуть на себя в зеркало, потому что оттуда на нас смотрят жуткие мёртвые души с воспалёнными глазами и разъеденными обидой на мир грудными клетками… Вот что такое Ад, Ева.

— Мёртвые души… — пробормотала она себе под нос, что-то вспоминая.

— Да-да, именно они.

***

На дворе стояла глухая ночь. В большом старом и порядком потёртом кресле перед жарким, огнедышащим камином сидел худой бледный человек и смотрел пустым взглядом на пляшущие за решёткой языки пламени. Ладони его были крепко сжаты на уровне груди; жёлто-оранжевый свет падал на его белое, фарфоровое лицо большими рыжими пятнами, и оттого ещё чернее казались его волосы и усы. Весь он сейчас был мозаикой из рыжих, белых и чёрных осколков, а длинный крючковатый нос придавал бы ему большое сходство с вороном, если бы только человек не был так худ и слаб.

Наконец он медленно поднялся и дрожащими руками провёл по волосам. Уже почти как месяц он ничего не ел, и любой другой, пожалуй, удивился бы, как его до сих пор носили ноги, но сам человек не задумывался над этим, потому что ему было и так всё предельно ясно. Ему казалось, что чей-то противный, шипящий, свистящий и в то же время едкий голос шепчет в его голове — не в прямом смысле слова, конечно, а в фигуральном — и подталкивает на грех, и чем назойливее становился голос, тем сложнее ему было что-то делать и тем скованнее были его движения. Ему чудилось, что каждое его действие так или иначе приводит его обратно к тому месту, откуда он пришёл, как будто чёрт водит его по заколдованному кругу, и, дабы не поддаваться невидимому бесу, он старался не делать ничего лишнего, дожидаясь своего спасения.