Воздух замер, и сверху раздался глухой гул, разнесшись над гротом. Щупальца, удерживающие им ноги, наконец ускользнули, позволив им двигаться.

– Пожалуйста, скажи мне, что у тебя есть план. – Голос Стефани скорее походил на хныканье, на лице застыла маска страха. Джек посмотрел на сестру и племянника, сердце у него разрывалось, в груди образовалась пустота.

– Будьте готовы бежать. – Он не стал ждать, когда она ответит, и побрел по воде к месту своего крещения, к месту своего последнего жертвоприношения.

4

Он помнил, что отец был гораздо выше – худощавый великан, чья улыбка обезоруживала и пугала одновременно. Джек стоял у подножия каменного алтаря, глядя на иссохшие останки Джейкоба. Из запавших глаз старика сочился голубой свет, освещая темные вены, расползшиеся по щекам. С того дня 1983 года в отце мало что изменилось, если не считать шрама на лбу.

Джек помнил этот знак из бабушкиной записной книжки – полукруг, разделенный посередине прямой линией. Кожа по краям символа сморщилась от старого пулевого ранения.

Оглянувшись через плечо, Джек увидел, что Стефани и Райли направляются к берегу, и с удовлетворением отметил, что у них, по крайней мере, есть возможность убежать. Это все, на что он мог сейчас надеяться. Бабушка исчезла, и ему так отчаянно хотелось верить, что у нее есть план, что она не бросила их на произвол судьбы. Но с каждой минутой его вера ослабевала.

– Дорогой мой Джеки, – произнес отец, улыбаясь. Алтарь располагался на скалистом утесе, сам он был вырезан из камня и окружен вырубленными ступенями, чьи края сгладились со временем бурными водами. Джейкоб положил клинок на каменную плиту и провел пальцами по щеке Джека. – Ты всегда был моим любимцем. Внутри тебя горит страсть. Горит, как незатухающая газовая горелка. – Отец провел серым языком по зубам. – Я хочу задуть ее, как свет мира. Такой свет может быть полезен лишь для греха, и мой бог не может этого допустить.

– Ты когда-нибудь любил меня? Любил кого-нибудь из нас?

Вопрос застал Джейкоба врасплох. Джек часто гадал, что он сказал бы отцу, если б ему представился шанс вновь прожить их последние мгновения вместе. И вопрос о любви стоял в самом верху списка. Теперь подобный интерес казался ему бессмысленным. Все воспоминания об отце ограничивались их пребыванием в церкви – он не мог припомнить, чтобы за ее стенами случались игры или моменты радости. Остались лишь обломки воспоминаний о том, что происходило в темноте, о пальцах, трогающих там, где нельзя, об острой боли, о крови, о кислом запахе пота.