— А дом? — с трудом выдавил Триггс.
— И здесь возникло неодолимое препятствие. В ту ужасную ночь молния дотла спалила его.
— Черт подери! — проворчал Триггс.
Мистер Дув допил грог и вновь набил трубку.
— Могу только повторить слова нашего великого Вилли: «…много в мире есть того…»
Предмет разговора был на некоторое время забыт; к нему вернулся Сигма Триггс, хотя в душе поклялся никогда этого не делать.
— Повешенные любят возвращаться на землю, — сказал он, усаживаясь за стол.
Он хотел произнести эти слова ироническим тоном, но не сумел скрыть страха.
Мистер Дув ответил с привычной серьезностью:
— Я считаю себя книголюбом. О! Не столь серьезным, ибо у меня не хватает средств, но у одного лавочника Патерностер Роу я как-то наткнулся на прелюбопытнейший трактат, напечатанный у Ривза и написанный анонимным автором, который подписался как Адельберт с тремя звездочками. Не окажись на его полях ссылок и цитат, я счел бы книжицу гнусной литературной подделкой. Ссылки заслуживали доверия, а примечания казались правдивыми. Приведя множество мрачных примеров о более или менее злостных призраках мучеников, а особенно висельников, автор писал:
«Можно сказать, что жертвы повешения продолжают вести некое подобие жизни, отдавая все силы делу мести лицам, отправившим их на эшафот.
Они являются во сне судьям и полицейским, изловившим их.
Они могут появляться даже днем, когда их жертвы бодрствуют. Многие сошли с ума или предпочли самоубийство, расставшись с наполненной кошмарами жизнью.
Некоторые умерли таинственной смертью, словно их настигла рука из потустороннего мира».
— Ну и ну! — с трудом вымолвил Сигма Триггс.
— Если хотите, я расскажу вам историю судьи, случившуюся в Ливерпуле в 1846 году.
— Приступайте! — храбро согласился Триггс, хотя сердце у него ушло в пятки.
— Итак, вспомним, что писал сей Адельберт с тремя звездочками.
Хармон Крейшенк заслуженно считал себя справедливым и строгим судьей. Верша правосудие, он не знал жалости.
Однажды ему пришлось судить юного Уильяма Бербанка — тот в пьяной драке прикончил приятеля.