Хармон Крейшенк возложил на голову черную шапочку, произнес роковое слово «Виновен» и бесстрастным голосом зачитал приговор:

— Повесить за шею и держать до тех пор, пока не умрет, — и еле шевеля сухими губами, добавил: — Пусть Бог сжалится над вашей заблудшей душой!

Юный Бербанк вперил в него горящий взор: «А над вашей душой Бог никогда не сжалится, клянусь в этом».

Убийца без страха взошел на эшафот, и судья забыл о нем. Но ненадолго. Однажды утром Хармон Крейшенк собирался выйти из дома. Одевался он всегда безупречно и, бросив последний взгляд в зеркало, вдруг увидел качающуюся в глубине зеркала веревку.

Он обернулся, думая, что увидел отражение, но не тут-то было — веревка болталась лишь в зеркале.

На следующий день, в тот же час, он снова увидел веревку, на этот раз с петлей на конце.

Хармон Крейшенк решил, что страдает галлюцинациями, и обратился к известному психиатру, который порекомендовал ему отдых, свежий воздух и физические упражнения.

Две недели все зеркала в доме исправно отражали то, что положено отражать, а затем призрачная веревка появилась вновь. Теперь ее петля лежала на плечах отражения судьи Крейшенка.

Несколько недель спокойствие ничем не нарушалась, затем наступила скорая и ужасная развязка.

Когда Крейшенк посмотрел в зеркало, привычное окружение растворилось в глубине Зазеркалья в густом белом тумане. Затем он увидел узкий тюремный двор с виселицей. Палач завязал осужденному руки за спиной и положил ладонь на рычаг, приводящий движение роковой люк.

Вскрикнув, Крейшенк хотел убежать — в призрачной фигуре палача он узнал Уильяма Бербанка, а в человеке, осужденном на позорную смерть, самого себя. Он не успел сделать ни одного движения. Люк открылся, и двойник провалился в пустоту.

Хармона Крейшенка нашли бездыханным у зеркала, в котором отражался привычный мир. Он был удавлен, и на шее виднелся след пеньковой веревки.

Эбенезер Дув рассказал свои истории прекрасным летним вечером, когда засверкали первые звезды, взошла луна и застрекотали сверчки. И хотя не было ни тумана, ни дождя, ни ветра, Триггс чувствовал себя неуютно.

Мысли о привидениях не покинули его и утром, несмотря на яркое солнце и голубое небо.

День оказался жарким; солнце медленно поднялось в зенит, обжигая небосвод горячим дыханием.

Триггсу не сиделось на месте, и он, тяжело дыша, ходил взад и вперед по громадной гостиной, занимавшей большую часть бельэтажа. Через окна, выходящие в сад, он видел покосившиеся изгороди и ярко-зеленые луга Пелли. Там носились, яростно вскидывая морды, лошади Саррея — они словно не замечали жаркого дыхания лета и вполне могли сойти за сказочных единорогов, окажись у них во лбу витой рог.