— Что же теперь делать?.. Я не знаю… странно. Ну что ты стоишь? Неужели не понимаешь, как это плохо? Ведь если меня увидят здесь с тобой, что подумают… И позвать нельзя… — Она посмотрела на дальние берега — до них было не меньше километра. Они уже терялись в вечерних сумерках. Темными становились дома, и только в одном, стоявшем на бугре, горели окна — в них пылало закатное солнце. — Я пропала… — тихо сказала Людмила Викторовна и заплакала.

— Не надо… ну не надо, — жалостно сказал Алеша и попытался отнять ее руки от лица, но она только крепче сжалась.

И тогда Алеша, крикнув: «Я сейчас!.. Я быстро… На берег! За лодкой!» — бросился в воду.

Людмила Викторовна хотела остановить, но тут же поняла, что это единственное решение, и с болью и страхом стала следить за ним, видя, как сумрак вечера уже размывает его очертания.

Подул ветер, и волны сильнее заплескались у ее ног.

…Она ждала всю ночь. Ждала утром. Днем ее перевезли ребята, катавшиеся на лодке с парусом.

Через два дня она узнала, что Алешу нашли у берега. Но как он утонул, почему — никто не знал. По всей вероятности, думали, несчастный случай.

ЭПИТАФИЯ

ЭПИТАФИЯ

Ему было около семидесяти, когда умер. Смотрел в телевизор, упал со стула — и все. Такая скорая смерть мало кого удивила, потому что сам ее подзывал к себе, — пил и курил так, что и молодому не справиться бы, но все же была она неожиданной. Пил он часто и помногу. Напившись, буянил, сквернословил, всячески обзывал жену, детей. Доставалось и другим, и мне в том числе, хотя я ни в чем не был перед ним повинен. Случалось, его связывали, однажды отправили в милицию. Но это не остепенило. Надоедал он всем страшно. Но вот теперь, когда его не стало, вдруг наступило недоумение и тихо подкралась жалость.

Тощий, сутулый, остролицый, с кривым и длинным, как сабля, носом, встречаясь со мной, всегда расплывался в улыбке, жал руку (будто это и не он вчера поносил меня) и заводил разговор о чем угодно, но непременно всегда выставляя себя в самом выгодном свете. А то ударялся в воспоминания, похваляясь знакомством с маршалами и генералами, как он сиживал с ними за одним питейным столом. Бред, конечно, — но что занятно: этот бред он повторял слово в слово, а ведь, как известно, ложь если и не забывается, что случается для вральмана редко, то уж по всякому-то варьируется. Тут же всегда одно и то же. Как маршал сам налил ему первую, как налил и вторую, а насчет третьей спросил: «Не многовато будет?», на что он ответил ему: «Ерунда. Порядок!» И тогда маршал налил ему третью стопку. Непонятно было, почему должен был маршал ему наливать и не правильней ли было бы Коршунову, инженер-майору авиации, ухаживать за маршалом? Но вот он рассказывал так. Ему и верили и не верили. Если не верили, он снисходительно пожимал плечами и закуривал, не продолжая рассказа. Курил он много. Так много, что даже от волос несло табачным смрадом.