— Да чего ты боишься-то?

— Ничего не боюсь, — а у самой глаза, как у испуганной газели.

— Вот и прекрасно.

И мы стали танцевать, выворачиваясь друг перед другом.

— А у тебя хорошо, — когда мы уже сидели, сказала она. — Со вкусом живешь.

— Стараюсь.

— Я думала, совсем по-другому живешь. Почему-то думала, что у тебя современная квартира, а ты в старом доме.

— В старом, но прекрасном доме. Тут тихо. Стены знаешь какие? В полметра. Они столько всего наслышались, столько повидали за свой век, что не на один бы роман хватило.

— Ты о них говоришь, как о живых.

— А они живые и есть. Все живое, и стены тоже. Ну, не так, чтобы как мы с тобой, а вроде фотобумаги. Запечатлевают. Кое-что остается на них. Не может быть, чтобы все отскакивало.

— Тогда это ужасно, — встревоженно сказала она.

И я понял: она не хотела, чтобы стены знали о ней, оставили на себе ее след.

В тот вечер она ушла рано. Прощаясь, не подала руки.

— Тебя проводить?

— Нет-нет, не надо.

— Ты еще придешь?

— Не знаю.

— Ну, если захочешь, позвони, буду рад.

Она пришла. Я не торопил чувство. Оно у меня было давно готово к ней, но мне не хотелось, чтобы оно осквернилось какой-либо неловкостью с моей стороны. Ждал, когда Инна сама ответит мне полной взаимностью. А она была вначале даже и рада, что я такой «хороший», — танцую, угощаю кофем, шучу, смеюсь, провожаю. Но однажды я поймал в ее взгляде недоумение. Она словно спрашивала: «Я не понимаю, ты что, не любишь меня или не уверен во мне?» Я сделал вид, что не понимаю ее недоумевающего взгляда. Продолжал оставаться прежним по отношению к ней. Это мне было необходимо для того, чтобы потом, когда мы будем вместе, с ее стороны не было никаких упреков, будто я силой принудил ее к сожительству. Нет-нет, тут уж пусть сама на себя пеняет, если что у нас случится. Но я не хотел, чтобы у нас что-либо произошло случайно. Я хотел прочного, долговременного союза, хотя и понимал, что разница у нас в десяти годах. Ждал и дождался.

Однажды, когда мы, натанцевавшись, сидели на тахте и целовались, она сказала: