И верно, на глазах у нее появлялись слезы.

Она училась в Горном институте.

— Почему в Горном? — еще при первой встрече спросил я ее.

— По месту жительства, близко.

— А почему на выставке?

Это было в Манеже на Осенней выставке ленинградских художников.

— А потому что люблю живопись. А вы кто, художник?

Сказать бы «нет» — может, на этом все бы и кончилось, но уж очень она была красива. У каждого человека, а у художника в особенности, есть свой идеал красоты. Так вот, мой идеал полностью совпал с ней. И овал лица, и удлиненные, как у египтянки, глаза, и округлость плеч, и пухлые губы, и стройность. Ну, все, все!.. И я забыл, что мне под тридцать, а она еще совсем девчонка, и не подумал о том, что будет, обязательно будет такой день, когда она от меня уйдет. Так оно и получилось. Ушла.

Нет, что ни говори, а жизнь выбирает тех, кого хочет или наказать, или осчастливить. Меня все же осчастливила. Было бы мне девятнадцать — ни черта бы не понял, не оценил, а вот когда перевалило за тридцать, осознал, что никогда «не быть мне больше молодым», тут и взревел, как бык на бойне. И разрешил себе то, что осуждается, что является безнравственным. Отсюда и подчеркнуто болезненное, когда она с молодежью, а я беру этюдник: у меня, видите ли, на плечах ангел творчества. Он снизошел, и я не могу предаваться разным пустякам. И тем самым как бы надеваю на себя тогу некоей таинственности. Еще бы — художник! Ему некогда заниматься «пятнашками». Он весь в огне созидания! Не подходите к нему, он мыслит! Мыслит образами… И поэтому она, Инка, сидит в тени под кустом и, хотя в ее руке книга, она не читает ее, она неотрывно глядит на меня, творящего, созидающего! А я то отойду от этюдника и прищурюсь — этакий взгляд на мазок, взгляд гения, — то лихорадочно начинаю мешать краски. И мазок, другой, еще и еще! И опять отход, и прищур. И все для того, чтобы она поняла, как создаются шедевры. Только так, в горении.

— Какое у тебя было лицо вдохновенное! Как горели глаза!

Слава богу, она это любит во мне. Но как же можно любить ложь?

Так игрался. Потом, неожиданно, открылось: да, боже мой, что же я делаю? Так же долго не может продолжаться. Надоест. Надо девочке дать что-то еще. Пусть узнает жизнь. И стал возить ее по ресторанам. А как же, вот как красиво живут художники. В ресторане все по-другому. Там даже разница в годах принимается иначе. Даже некий шик в этом есть. И все же для меня и тут выявилась разница между нами. Ей все в диковину, а мне это «все» давным-давно известно, еще с той, со своей первой.