Падал ей в колени и читал тут же сочиненные стихи Володя, Володька, Владимир. И не было большего счастья. И не могло быть!

И когда утром проснулась, воздух был золотым и солнце лежало на полу, возле самой кровати. Голова Володи покоилась на ее груди. И это было так хорошо, так необыкновенно, что она даже готова была заплакать, не веря в свое такое счастье.

И началась сказочная жизнь!

Он написал поэму и посвятил ее ей, своей любимой. Но почему-то поэму не приняли в журнале. А он так на нее рассчитывал. Он даже собирался купить, получив гонорар, ей пальто. Потому что близилась зима, а она все еще бегала в легком демисезонном.

— Нет-нет, не надо, — отказывалась она, успокаивая его, — я же не зябну.

— Еще не хватало, чтобы ты зябла, — горячо говорил он, и уже какие-то нотки сомнения были в его голосе.

Да-да, что-то случилось с ним. Даже не столько с ним, сколько с его стихами. Он много работал. Написал еще две поэмы, несколько циклов стихов. Но его почему-то перестали печатать. Только изредка в сборниках «День поэзии» появлялись его стихи, да еще в журнальных тематических подборках. Но этого было куда как мало, чтобы обеспечивать свою семью, тем более когда родился ребенок. Теща ворчала, и день ото дня все больше.

— Мама, мама, не надо! — доносился из-за стены голос жены.

Но мать была непреклонна, как жизнь со своими суровыми законами приземления.

— Если не может своими стишками зарабатывать, пусть идет на завод! — говорила она.

— Мама! Мама!

Он все слышал — будь проклят тот архитектор, который соорудил такой домик. Муха за стеной пролетит — слышно.

— Что будем делать? — сказал Володя Клаве, когда она пришла к нему заплаканная.

— Не знаю…

— И я не знаю! Ты видишь, я пишу, пишу! — закричал он. — Но из меня словно душу вынули. Я пустой, понимаешь, пустой! Я наверно, слишком много получил радости. А поэт не должен быть счастливым! И вот теперь мне нечего сказать. Я — пустой! Мне нельзя жить. Я должен умереть!

Но он не умер. Стал пить. И чем больше пил, тем безысходнее понимал, что из него ничего не вышло.