— Просто выгодно?

— Просто.

— Ты полагаешь, что это верно?

— Да, конечно, — подтвердил Ипатов, дав понять, что на этом проблема для него исчерпана.

Она отрицательно повела головой, точно хотела сказать себе, не ему — себе: «Нет, нет!»

— У меня к тебе просьба... — наконец произнесла она.

— Пожалуйста.

— По-моему, приглашение Жуэ посетить его сельский дом относилось и ко мне, так?

— Возможно.

— Ты возьмешь меня?

Он помедлил с ответом.

— Возьмешь меня?

Он молчал.

Она повторила настойчивее:

— Возьмешь?

Он упер в нее глаза. Они были усталыми, быть может очень усталыми. «О чем она думает сейчас и что она еще затеяла?.. Все-таки у этих молодых свое устройство ума, которое нам не постичь. Все, что они способны сделать сегодня и сделают завтра, будет для нас неожиданно. Не хочется оскорблять их недоверием, но и доверять как-то боязно».

— Хорошо, поедем, Майка.

Ему было непросто выехать в этот раз: явилась делегация из Москвы во главе с ученым мужем, очень важным, — академик тряс седой гривой и на каждый свой шаг испрашивал благословения у Ипатова. Узнав о поездке Александра Петровича в предгорье, академик пришел в замешательство — он полагал, что Ипатов бросил его на произвол судьбы. Он отпустил Ипатова с условием, что тот явится по первому сигналу. Александр Петрович понимал, что сигнал этот будет подан без крайней надобности, но не перечил.

Усадьба Жуэ была опознана ими по белой глине на холмах, которые сделало больше обычного видимыми осеннее бездорожье. Пока машина пробиралась департаментскими проселками, выложенными плоским камнем, префектурными, а потом сельскими дорогами, которые, в зависимости от их рангов, становились все уже, но от этого не делались менее исправными, внимание было приковано к черепичным крышам, возникавшим то по одну, то по другую сторону дороги, и расцвеченным в эту осеннюю пору дарами здешней земли: связками лука и перца, рассыпанными по холстам абрикосами, сливами и яблоками, чинными рядами тыкв... Не хочешь, да вспомнишь юг российский. Там сейчас тоже хлопотливые хозяйки жарят и парят на зиму, в ход пошли медные тазы и чугуны, железные треноги и просто кирпичи, тронутые копотью и прокалиной, что дожидались своего времени еще с той осени. Станицы лежат, приморенные дремотным солнцем бабьего лета, до поздней ночи слышны голоса возвращающихся из степи, пахнет соломенной золой и теми особыми запахами, по которым легко отличить осеннюю станицу: свежевыпеченным хлебом, болгарскими перцами, фаршированными морковью, сливовым вареньем, оставленным в стянутом марлей медном тазу до утра, вишневой наливкой, чью невзначай пролитую эмалевую лужицу хранит дерево стола...