Ярцев с Майкой вернулись в город за полночь.

— Хотите повидать родителя? — спросил Ярцев Майку, указав на зеленоватый сумрак в окне ипатовского кабинета.

— Не откажусь, — подтвердила она.

Как это бывало прежде, уединившись, Александр Петрович работал при распахнутых дверях. Ярцев подвел молодую Ипатову к первой из этих дверей и, поклонившись, ушел к себе.

— Можно к тебе?

Ипатов ответил, выдержав порядочную паузу, — нет, он опознал голос Майки тотчас, но ему требовалось время для иного: чего ради она явилась в торгпредство, да еще в столь поздний час?

— Заходи, — наконец ответил он.

Она пошла навстречу сумраку ипатовского кабинета, с каждым шагом будто переодеваясь во все зеленое, становясь зеленолицей сама:

— Зажги свет — мне страшно, — сказала она, приблизившись к двери кабинета.

Он протянул руку и зажег верхний свет — зеленая мгла ушла отовсюду, оставшись только в глазницах Александра Петровича да в провалах щек: усталость являлась к нему с бессонной ночью.

— Садись, — сказал он нетерпеливо.

— Ничего, я постою, — ответила Майка.

Она опустилась в кресло, стоящее у двери, не забыв прикрыть ноги обильными складками длинной юбки.

— Перед самым отъездом из сельского дома Жуэ у нас... получился разговор о продаже завода, — произнесла она скороговоркой — ну конечно же, готовясь к встрече с отцом, она повторила эту фразу не однажды.

Он забеспокоился — произнесенное ею было для него неожиданным.

— Что значит «получился»? — спросил он, сдерживая раздражение: ему сразу что-то не понравилось в ее сообщении, он не мог понять, что именно, но не понравилось. — Он начал этот разговор или ты?

— Он, конечно, — ответила она не задумываясь — она спешила сказать то, что должна была сказать. — Он сказал: «Все-таки этот эльзасец доконал меня: вышиб у меня мой лионский заводище...»

Ипатов опешил:

— Он продал завод... эльзасцу?.. Погоди, я ничего не понимаю. Продал завод?

— Да, продал лионский завод, тот, что вы хотели купить...