— Тогда... почему же ты так спокойно говоришь об этом? По-моему, ты даже радуешься?

Она смешалась:

— Нет, не то что радуюсь, но пойми меня правильно: с самого начала мне все это не нравилось. Не умею объяснить, во не нравилось... Понимаешь, не умею...

— Я умею! — воскликнул он. — Тебе ровным счетом все равно, купили мы этот завод или не купили... Ровным счетом!..

— Папа, зачем ты меня так, папа?.. — вскрикнула она.

Когда он отнял руку от глаз, ее уже не было. Он снял телефонную трубку и попросил Ярцева зайти: однако, не дождавшись, пошел Ивану Сергеевичу навстречу. Они стояли посреди коридора, погруженного в кромешную тьму.

— Только не удивляйся, Иван Сергеевич, — предупредил он Ярцева. — Ты знаешь, что сказал Жуэ Майке? Он продал завод эльзасцу! Пойми: продал уже... Она мне сказала это сейчас, вот только что. — Он вздохнул. Ярцев молчал, он был ошеломлен не меньше Ипатова. — Ну, черт с ним, с заводом, но Майка, Майка... Ее это не только не огорчило, она обрадовалась... Ты понимаешь что-нибудь, Иван Сергеевич?.. Обрадовалась!.. Понимаешь?..

— Не понимаю, — признался Ярцев.

— И я не понимаю... — вымолвил он едва слышно.

Где-то рядом стоял Ярцев — Александр Петрович слышал его дыхание, ставшее с волнением громким, но не мог рассмотреть его лица, как ни старался — не мог... Далеко в глубине здания сохнувшее дерево сеяло вдохновенный шепот: «И я не понимаю... И я не понимаю...»

ПЕРВЫЙ ДОЖДЬ Повесть

ПЕРВЫЙ ДОЖДЬ

Повесть

Туча приблизилась к солнцу и затенила город. Будто кровь схлынула с лица: синими стали и портики боярских теремов, и усеченные купола церквей, и вода в прудах, и асфальт, и листва Могошайи.

Ливень отгремел и ушел. Он бушевал теперь где-то за Плоешти и Бузэу; а синий отсвет все еще лежал на камне и воде Могошайи.