Она кричит Ионеску вниз:

— Ключи... ключ... от сундука!

Он плохо слышит:

— А? Что тебе?

— Ключ... где ключ от сундука?

— Возьми топор и разбей...

«Тра-а-а-х! Та-ра-рах!» Это грохнул топор по сундуку. Застонало дерево, зазвенела пружина в замках. Кажется, сундук распался.

— Ту-у-у-у... Ту-ту-ту-ту...

Теперь служанка передвигает что-то потяжелее сундука, она так тужится и кряхтит, будто хочет сдвинуть с места сам дом.

— Я не могу ничего с ним сделать — идите наверх! — кричит она Ионеску.

— Нет, нет — я должен быть здесь...

— Или вы с ума сошли... Вы понимаете — горит дом, горит ваш дом...

— Нет, я не могу...

— Все погибнет, все, все...

— Ту-у-у-у... Ту-ту-ту-ту...

На чердаке нечем дышать, дым застлал все. Лоба движется, разгребая тьму.

— И зачем вы меня сюда загнали?

— Нельзя же так просто стоять и смотреть, как горит дом...

— Пусть он пропадет пропадом, этот дом, вместе со своим хозяином!..

Мы идем в глубь чердака; чем дальше, тем меньше света. Пахнет сушеным мясом, где-то здесь развешаны туши. Под ногами хрустит разбитая тарелка. Кажется, никуда не денешься от ее черепков. Где ни ступишь — всюду хруст.