— Никитенко так сказал? — остро взглянул на нее Владимир. — Не твой Бочкин?

— Какая разница… если не веришь… — Валентина замолчала, чтобы не выказать одолевающих ее слез. Ощущение полной безнадежности охватило ее. Говорят, как двое глухих…

Он больше не заговаривал с ней об этом, вообще говорили мало, лишь о самом необходимом. Чередниченко вел бой за нее, за Володю — она, Валентина, ни за что не боролась. Жила, работала, прислушивалась к крохотной, бьющейся внутри нее жизни. Думала о том, что все-таки ее место — школа, когда-нибудь она вернется к самому дорогому делу, вновь станет учителем. Быть может, это будет стоить многого… Отдалился же от нее Володя, все-таки отдалился. Нелли оказалась сильнее. С ней нужно драться — Валентина драться не станет. Ни в прямом, ни в переносном смысле. То, что можно отнять, не стоит удерживать. Если семья зашаталась от первого же натиска со стороны, если она столь неустойчива, разве что-либо изменишь подозрениями, упреками, уговорами?..

Она сидела в редакции одна, готовила подборку информации, когда вошел Рыбин. В старой шинели распояской, в заношенной шапке, сел перед ней на стул, развалясь, словно у него сразу размякли все кости.

— Пишете? Продолжаете чернить людей? Немудрено строчить, сидя в теплом помещении, — нагло ухмыльнулся он. — Вы вот меня выжили из школы, а чего добились? Никто не идет туда работать, словесник нужен, а где его взять? Вы сами небось не пошли бы работать в нашу глушь, — уперся в ее лицо маленькими злыми глазами. — Все вы умные за чужой счет.

Валентина встрепенулась: вот он, выход! Да это же самое лучшее! «Рыбин, миленький, спасибо!» — чуть не обняла его. Сказала:

— Ошибаетесь, Рыбин. Пойду. Если, конечно, меня возьмут. — И тут же подняла трубку телефона. — Девушка, дайте районо, Капустина. Иван Федорович, у вас свободно место словесника в Рафовской школе? Прошу, направьте меня. Как отнесется Владимир Лукич? Хорошо отнесется. — Она положила трубку, ясно посмотрела на Рыбина. — Спасибо, что подсказали. Дали звонок с затянувшейся перемены.

Не просто было уйти из редакции, не просто убедить Володю в необходимости ее решения — ушла, убедила. Ей дали в Рафовке комнату; Володя каждый вечер присылал машину. Она ездила, добиралась по утрам на перекладных — потому что стоило не приехать, он являлся к ней сам, и без того усталый, измотанный. Сначала, как ей казалось, просто из чувства долга — может быть, ей только казалось, ведь и прежде он ни в чем не менял своего отношения к ней… О Нелли больше не было разговора, тем более что вся семья Сорокапятовых вскоре переехала в область, поближе к «большой руке». И не без участия в этом Чередниченко, ликовавшего, что из района удалось «извлечь камень всех преткновений».