Борзов уже нагрузил сани и дал кобыле овса.

— Где он? — спросил Сенька.

Борзов показал вдоль улицы. Там стояли комиссар отряда Ивакин, Максимыч и Крылов.

— Ты чего, Сеня, ходишь? — забеспокоился Максимыч.

— Он не виноват. Я хотел угробить его.

— И Борзова, значит, хотел угробить? Не мели чепухи.

Сенька ничего больше не сказал. Он отозвал Крылова в сторону.

— Можешь дать мне в морду. Сеньки-пулеметчика больше нет.

Ссутулившись, он побрел к саням.

— Ничего, московский, обойдется. — заверил Максимыч.

Подошли Ольга и Марзя.

— Я все знаю, — сказала Крылову Ольга.

— Это было… страшно.

* * *

Тяжело нагруженный обоз вытягивался в обратный путь, долгий и утомительный, но для Крылова это были счастливые дни. Ольга шагала рядом. Они были вместе и во время коротких перестрелок, и на привалах. Она заштопала ему распоротый пулей пиджак, она дремала, положив ему на плечо голову. Она уходила и возвращалась и снова шла рядом, сильная, стройная, гибкая, с немецким автоматом на груди. Еще никогда Крылов не жил так полно, как в эти холодные декабрьские дни. Он мужал так быстро, как только может мужать человек в годину испытаний, требующих напряжения всех физических и духовных сил. К нему пришла любовь — не мимолетная, а та, большая, которая делает человека гражданином и бойцом. Он широко и свободно шагал теперь в строю рядом с Ольгой, в нем и перед ним распахивались новые горизонты, мир ширился, играл всеми красками. И уже не было, не могло быть препятствий, которые задержали бы его в пути. Только одно оставляло у него в душе печаль: Сенька.

Посинев от холода и боли, Сенька терпеливо сидел на мешках. Он ни с кем не разговаривал, кроме Марзи и Максимыча, ел мало, но не отказывался от самогона, который Борзов раздобыл в одной из деревень.

В Старой Буде он спросил у Максимыча:

— Когда будет суд?

— Какой тебе суд, Сеня? Тебя, дурью башку, если только ремнем по заднице. Вот как поправишься, я сам тебе всыплю, и дело с концом!

— Значит, не будет суда?