— Ничего не увидят. Да и увидят, так наплевать. Вот дадим старушонке отойти и пойдем.

Улица была пуста, и только светились окна. Все уже пили после всенощной по домам чай. Схватив Анночку под руку, Петя разом столкнул ее с тротуара прямо на дорогу и потащил через улицу на занесенный еще снегом, с торчащими, как палки, молодыми деревцами бульвар.

Под обрывом расстилалась внизу потемневшая уже река, за ней черный лес. У того берега, как корыта, вытянулись гуськом, пять пароходов со снятыми трубами и с десяток баржей.

— Ну? — взволнованно торопил, встав перед скамейкой, Петя. — Что же такое? Говори, голова. Или какая беда?

— Петенька, родной! Сватают меня…

— Кто?

— Кондитер, что из Нижнего, из ученья приехал…

— Ну!

— Сватает. А папенька велит идти.

— А ты и пойдешь?

Уронив руки, Анночка затряслась от слез.

— Обещала, ведь, что будешь ждать, пока со службы не приду. Или раздумала? Долго ждать?

— Петенька, да что же делать-то мне?

— Нейди. Скажи, не хочу, мол, да и все. Силком не станут венчать. Времена, брат, ноне не те.

Анночка плакала и смотрела через реку на черный лес.

— А кондитер-от был у вас?

— Отец его с матерью приходили.

— Ну, вот, как придет, так ему скажи. Я, мол, вас не люблю и за вас идти не хочу. А люблю другого. Только и всего.

Петю схватило за сердце, что она сидит, как убитая, ничего не говоря, и обида так замутила ему голову, что, пригнувшись к самому ее лицу, он стиснул кулаки и заговорил.

— Так бы и сказала сразу, что не любишь, что все притворство одно. А подвернулся настоящий жених и сейчас же за него. А то канитель одна: люблю, люблю, а дошло до поверки и сейчас же на попятный двор.