— Я не пойду, — сказал Алексеич. — Мне завтра рано вставать.

— Не пойдешь? — крикнул Петя и, когда Алексеич уперся, схватил его в охапку, взвалил на плечо и понес. На заводе он поднял во флигеле Андрея Ильича, мыловара, и заорал на него:

— Давай сейчас же водки, чернокнижник, а не то изломаю тебя, как щепку!

Пили водку почти целую ночь. Андрей Ильич напился и заиграл на скрипке, а Петя вспомнил об Анночке, и его схватила такая боль, что он решил сейчас же убить кондитера. А так как его не было рядом, то себя. Обливаясь слезами, он изо всех сил стал колотить себя бутылкой по голове. Когда бутылку отняли, он рассердился и начал ломать Алексеича и Андрея Ильича. Когда те обиделись, то огорчился так, что убежал в чулан, засунул голову в тулуп, который висел на стене, стал плакать и так, стоя, уснул.

А на следующее утро прокрался к себе домой, чтобы взять потихоньку ключ от лавки, но мамаша была уж тут, как тут. Выскочила из кухни, закричала:

— Да где же это шатался целую ночь, бесстыжие твои глаза! а? — и, схватив за волосы, потащила его в сени.

Там в углу стояла тяжелая палка, которой выбивали из шуб пыль. Этой палкой, пригнув Петю за волосы, она долго колотила его по спине, приговаривая:

— Вот тебе! Вот тебе!.. — и Петя, стерпев все, взял ключ и пошел в ряды.

В лавке с каждым часом все сильнее забирала тоска. Анночка так и стояла перед глазами — ни с кем, даже с Алексеичем, который пришел, было, вспомнить вчерашнее, не хотел говорить, ругал приказчика, не уступал ни копейки бабам на ситце и все выглядывал из лавки, не идет ли она. Выглянул так уже около обеда — видит, идет мимо кондитер, важный, солидный, в котелке и брюки навыпуск — должно быть, в магазин, крупчатки брать — не утерпел и крикнул:

— Эй ты, миндальное пирожное, бланманже! Иди-ка сюда. Слово тебе надо сказать.

— Не о чем, брат, нам с тобой говорить, — презрительно скосив рябое лицо, обиделся кондитер.

— Не о чем? Ну, так погоди, Я сам к тебе в гости приду.

Больше всего Петю мучило то, что случилась такая беда, а тут как назло через неделю надо было ехать в Нижний, и поездки этой никак нельзя было отложить.

Вечером, после ужина, стало так плохо, что пошел к Алексеичу опять.

— Алексеич, — трагическим тоном сказал он. — Опять, брат, сегодня напьюсь. Больно уж сердце жжет. Пускай мамаша бьет.

Он рассказал ему всю свою беду и, сидя у него в комнате, начал так сильно плакать, что Алексеич, чтобы утешить его, выкрал у матери из шкафа бутылку английской горькой. Петя выпил рюмок десять, и когда немного полегчало, сказал: