— Петя! — говорила, рыдая, Анночка. — Петя!.. Нечего Петя! Знаю я вашего брата. Вы на нас только целоваться учитесь. Вам все одно, кто бы ни был, только бы был кто.

Анночка поднялась.

— Если вы так можете говорить, — начала она, — то на поверку выходит, что вы…

Повернувшись, она хотела идти, но Петя сейчас же ее ухватил.

— Стой, погоди! — и, посадив ее на скамейку, забормотал. — Анночка. Ну, ударь меня по башке, ударь. Ну, зарежь меня, подлеца, Хочешь, я сейчас брошусь с горы вниз головой?

Он побежал к обрыву, но тут уж Анночка вцепилась в него. Она стукнула в угоду ему по мотавшейся пред ней беспутной голове, потом обхватила ее, притянула его лицо к своему заплаканному лицу, и Петя чувствовал только одно, что не отдаст ее, Анночку, никому.

— А если что, — решил он вдруг, — так я кондитеру переломаю бока…

— Петечка, родной, пора… — говорила Анночка. — Надо идти. Папенька хватится. Проводи меня чуточку, а потом я пойду одна.

II

II

На следующий день, после вечерен, Петя искал Анночку на большой дороге, где гуляла зимой молодежь, но, пробежав рысью до самых кузниц, не нашел ее и затосковал. За сердце схватило так, что почувствовал, что хоть удавиться, а надо Анночку повидать. Вчера, ведь, с ней так ни о чем и не условился.

Не иначе было, как приходилось идти к ее дому — может быть, по дороге удастся встретить, или хоть у окошка увидеть ее лицо… По дороге ее не встретил, а как только прошелся два раза по тротуару мимо деревянного, выкрашенного в коричневую краску дома с вывеской, на которой нарисован был самовар, как растворилась калитка, и вылез без шапки сам Григорий Флегонтов, Анночкин отец. Подошел, сгорбившись, прямо к Пете и, глядя в бок, глухим басом сказал:

— Вот что, Петр Никаноров, что я тебе скажу. Нечего тебе, брат, под моими окнами шляться, а лучше, брат, иди дальше по своим делам.

У Пети так и похолодели ноги, но все-таки он беззаботно ответил:

— Что, голова, аль с похмелья сердит? Я товарища дожидаюсь, мы с ним за зайцами завтра хотим идти.

— Знаю я, брат, за какими ты зайцами ходишь, — сурово сказал медник, уткнув длинную бороду в грудь. — И вот, что тебе скажу: ты эти глупости брось и девку не мути. Она тебе не невеста, а ты ей не жених. И я тебе добром говорю: проходи. А не то, брат, у меня будет другой разговор.

— Что-то ты меня, будто, пугать стал, а я тебя, будто бы, и не боюсь! — задорно мотнул головой Петя, — Не откуплен, чай, у тебя тротуар: где захочу, там и буду ходить.

Медленно выпрямив, свою сгорбленную спину, медник взглянул исподлобья и еще суровее проговорил: