Нанина решила, что довольно сказать ему, не вдаваясь в подробности, что сейчас она состоит сиделкой при больном и поэтому не имеет возможности подолгу просиживать в студии. Лука Ломи выразил большую досаду, что не сможет заполучить ее в натурщицы, — похоже, он и вправду расстроился, — и изо всех сил попытался убедить ее, что при желании она смогла бы найти время и ухаживать за больными, и позировать ему. Чем сильнее она возражала против его уговоров и посулов, тем упорнее он их повторял. Когда Нанина вошла, он смахивал метелочкой из перьев пыль со своих любимых статуй и бюстов, накопившуюся после его долгого отсутствия, и во время разговора продолжил это занятие, а тем временем придумывал все новые доводы, чтобы заставить Нанину пересмотреть свое решение и согласиться позировать для его новых скульптур, и неизменно получал на них вежливый, но решительный отказ с извинениями; так они и двигались по мастерской в сторону выхода — он впереди, она следом.

Очутившись у дверей, Лука остановился, не договорив очередного довода, перед статуей Минервы. Он уже обмахнул ее, но с нежностью вернулся обмахнуть снова. То было его любимое произведение, единственный оставшийся у него хороший портрет покойной дочери (пусть и считалось, что это скульптура на античный сюжет). В память о Маддалене он отказался расставаться со скульптурой и сейчас, приблизившись к ней с метелкой в руке во второй раз, рассеянно умолк и встал на табурет, чтобы взглянуть на лицо поближе и сдуть несколько пылинок со лба. Нанина сочла это удачным поводом избежать дальнейших настойчивых уговоров. И собралась было выскользнуть за дверь, коротко попрощавшись, когда вырвавшийся у Луки Ломи возглас заставил ее застыть на месте.

— Гипс! — вскричал мастер, приглядевшись к волосам статуи там, где они спускались на лоб. — Здесь гипс!

Он поспешно достал перочинный нож и извлек крошку белого вещества из бороздки между двумя завитками у самой кромки волос.

— И верно, гипс! — взволнованно воскликнул он. — Кто-то делал слепок с лица моей статуи!

Он спрыгнул с табурета и с гримасой подозрительности оглядел все уголки мастерской.

— Я этого так не оставлю, — процедил он. — Статуи оставались на попечении Рокко, и он в ответе, если кто-то крал слепки с какой-то из них. Сейчас же потребую у него объяснений.

Нанина поняла, что он ее не замечает, и решила, что настал удачный момент осуществить задуманное и уйти. Она открыла дверь мастерской и по меньшей мере в двадцатый раз выразила сожаление, что не сможет позировать ему.

— Я тоже сожалею, дитя мое, — отозвался скульптор, с досадой оглядываясь в поисках шляпы.