Третья трель
Ходики в углу пробили десять, когда Джон присел на свое место у камина. Такой встревоженный и погруженный в собственные невеселые мысли, что, кажется, напугал кукушку: она, быстренько издав десять мелодичных «ку-ку», втянулась обратно в мавританский дворец и захлопнула за собой маленькую дверцу, словно это непривычное зрелище оказалось для нее чересчур.
Даже если бы маленький Косильщик был вооружен самым острым из своих инструментов, и каждый взмах косы наносил удар в самое сердце возчика, он и то не смог бы ранить и поразить его сильнее, чем Кроха.
Ведь это сердце полнилось такой любовью к ней, оно так ей предано; его связывало с ней такое количество общих добрых воспоминаний — связывало будто нитями, спряденными из ежедневных ласковых мелочей, — в этом сердце, цельном и искреннем, настолько безраздельно царила она одна, что поначалу он не испытал ни ярости, ни желания отомстить, — а только пустоту на месте разбитого Идола.
Однако медленно, постепенно, пока возчик сидел молча у очага, сейчас темного и холодного, в его сердце начали проникать другие мысли — гневные, злые, как зимний ледяной ветер. В его поруганное жилище проник чужак. От двери тюрьмы его отделяло всего три шага. Один удар — и всё! «Еще убьете нечаянно», — сказал Тэклтон. Какое же это убийство — ведь он дал бы злодею время приготовиться и дрался бы с более молодым противником честно, лицом к лицу?
Мысль о более молодом противнике оказалась несвоевременной: она отлично легла на угрюмое состояние его разума. Это была злая мысль, побуждающая к мщению, которое превратит радостный и уютный дом в терзаемое духами место, мимо которого одинокие путешественники будут проезжать с опаской и страхом. А в безлунные ночи самым робким будут мерещиться в разбитых окнах борющиеся тени да завывания ветра.
Тот, чужак, моложе! Да — новый возлюбленный завоевал сердце, которое самому возчику так и не удалось завоевать. Возлюбленный из ее юных грез — о таком она думала и мечтала, по такому томилась, — а муж-глупец самонадеянно воображал, что она с ним счастлива! О, какая мука об этом думать!
Она сейчас наверху, укладывает малыша. Когда Джон угрюмо присел к огню, она подошла сзади и замерла — он не заметил: в своем великом несчастье он перестал воспринимать внешние звуки, — и поставила свою скамеечку у его ног. Он понял это, только когда почувствовал обращенный на него взгляд, а на руку ему легла женская ладонь.
Что было в ее взгляде — замешательство, непонимание? Нет. Он не поверил первому впечатлению и посмотрел снова. Нет, не замешательство. Это был нетерпеливый и вопросительный взгляд, но другой. Поначалу она смотрела встревоженно и серьезно, потом взгляд изменился: в нем проявилась незнакомая, дикая, ужасная улыбка от осознания его мыслей — а потом ничего, кроме стиснутых рук, закрывших лицо, склоненной головы, упавших на лицо волос — ничего.