Даже циклоп Полифем не попадал и вполовину с такой готовностью в тенета приготовленной хитроумным Одиссеем западни, как пожилая леди попала в расставленную для нее ловушку. Тэклтон куда-то вышел; остальные тихо разговаривали друг с другом, — и леди с упоением предалась ламентациям по собственной судьбе и загадочному сотрясению «Индиго Трейд» — говорить об этом она была способна двадцать четыре часа в сутки. Однако здесь и сейчас воздавали должное ее опыту обращения с младенцами; такой знак внимания со стороны молодой матери оказался искушением неодолимым; так что, совсем недолго порассуждав о собственной скромности и смирении, леди начала весьма благосклонно просвещать миссис Пирибингл, полностью отдавшись беседе; а хитрой Крохе только того и надо. Леди добрых полчаса делилась с молодой матерью верными рецептами и советами, которые — приведи их кто-нибудь в исполнение — оказали бы на юного Пирибингла самое разрушительное воздействие, будь он хоть Дитя Самсон.

Через некоторое время Кроха достала шитье — у нее в кармане всегда имелось содержимое целой рабочей шкатулки — и почти сразу отложила; потом немного повозилась с младенцем; затем снова взялась за шитье; после о чем-то пошепталась с Мэй, когда старая леди задремала, — и все это быстро и суматошно, в своей обычной манере. А там уже и день закончился. А когда стемнело, и по традиции этих встреч ей следовало выполнить все домашние обязанности Берты, она притушила огонь, вымела очаг, достала чайный прибор, задернула шторы, затеплила свечу. Затем сыграла фразу-другую на грубом подобии арфы, которую Калеб смастерил для Берты, и сыграла отменно: ведь Природа одарила ее тонким слухом, который украшал ее ушки вместо драгоценностей. К этому моменту наступила пора пить чай, и Тэклтон явился снова, разделить трапезу и провести вечер в компании.

Калеб и Берта незадолго перед этим вернулись, и Калеб сел к рабочему столу. Однако у бедняги не осталось сил трудиться, он расстроился и испытывал полнейшее раскаяние от того, что произошло с его дочерью. Было очень грустно смотреть, как он сидит впустую за верстаком и с тоской на нее смотрит. И на лице его написано: «Я лгал ей с колыбели, и ради чего? Чтобы теперь разбить сердце!»

Когда наступил вечер, и со стола убрали, Кроха только и могла, что вымыть чашки с блюдцами. Иными словами, — а я должен это сказать, ведь какой прок откладывать, — когда наступило урочное время, и возвращение возчика чудилось уже в каждом звуке, ее поведение вновь изменилось: она краснела, бледнела и не могла найти себе места. То было нетерпение совершенно особого рода — не как у хороших жен, ждущих возвращения мужей. Нет, нет, нет. Совсем иное это было нетерпение.