— Миссис Пирибингл, — Тэклтон внезапно развернулся туда, где Кроха стояла рядом с мужем, — я тоже сожалею. Вы принесли мне одни только неприятности, однако, клянусь, я сожалею все равно. Вы лучше, чем я думал. Джон Пирибингл, мои извинения. Вы меня понимаете; этого довольно. Все совершенно справедливо, леди и джентльмены, я совершенно удовлетворен. Доброго дня!

С этими словами он вышел; остановился у пролетки, снял с кобылы цветы и ленты и так пнул несчастную животину, словно случившееся помутило ему рассудок.

Конечно же, теперь следовало непременно отпраздновать событие так, чтобы этот день навечно остался в семейных святцах Пирибинглов. Кроха помчалась все устраивать и организовывать: никак нельзя было ни дому, ни хозяевам ударить в грязь лицом. И не прошло еще и четверти часа, как ее руки оказались по локоть в муке, которая ставила белые отметки на сюртук возчика всякий раз, как он проходил мимо, и она останавливала его, чтобы поцеловать. Славный малый помыл зелень, почистил репу, разбил пару тарелок, опрокинул на плиту чугунок с холодной водой — словом, оказал всемерную помощь. Тем временем два опытных помощника, второпях нанятые по окрестностям — вопрос жизни и смерти, — натыкались друг на друга во всех дверях и уголках дома, постоянно спотыкаясь о Тилли Слоубой и младенца. Тилли в тот день дебютировала, приведя публику в восторг непревзойденным талантом вездесущности. Это об нее споткнулись в коридоре в без пяти минут половину третьего; это она послужила человеком-препятствием ровно в половину третьего часа; а еще через пять минут именно в нее, как в ловушку, влетели на чердаке. Головка младенца тоже оказалась, если мне позволено так выразиться, пробным камнем для всякого объекта — животного, растительного или ископаемого. Ни один предмет в тот день не обошелся, рано или поздно, без близкого с ней знакомства.

А потом отправились за старой миссис Филдинг: требовалось, изображая глубочайшее раскаяние перед благородной дамой, привести ее — если нужно силой — в счастливое и благодушное умонастроение. Ибо какой праздник без матери невесты? Поначалу леди вообще ничего не желала слушать, повторив бессчетное число раз: «Ах, зачем я дожила до этого ужасного дня! Ах, уложите меня в могилу!» Последнее казалось абсурдом: леди была вполне жива и даже вполне благополучна. Через некоторое время она впала в состояние ужасающего спокойствия и заметила, что еще когда с «Индиго Трейд» произошла та кошмарная полоса обстоятельств, она предвидела, что и дальше в жизни ей придется подвергаться разного вида оскорблениям и надругательству, так что теперь ее ничто не удивляет, она даже рада, что наконец ее пророчество сбылось, и умоляет их за нее не беспокоиться — ведь, в сущности, кто она такая? О боже, никто! Забыть о ее существовании и жить дальше спокойно и счастливо — без нее. От настроения такого горького сарказма она перешла к гневу, который изливала в выражениях, построенных на тезисе «даже жалкий червь не стерпит, если на него наступят»; а после ознакомила всех с образчиком мягкого сожаления: если бы, сказала она, они ей хотя бы немного доверяли — но увы, это она даже и предполагать не может. Воспользовавшись таким переломом в чувствах, посланцы раскрыли ей свои объятия; и вот уже леди натягивает перчатки и отправляется в дом Джона Пирибингла в безупречно элегантном виде, с бумажным кульком на коленях, содержащим в себе признак нового статуса дочери: чепец замужней дамы, почти такой же высокий и жесткий, как колпак на дымовой трубе или митра священника.