— Так-то ты украдкой, тайком, под маской, пробрался в дом старого друга? Я помню искреннего мальчика — сколько лет прошло, Калеб, с известия о его смерти, подтвержденного известия, как мы думали? Тот мальчик, он никогда бы так не поступил!

Эдвард ответил:

— Когда-то у меня был добрый друг; скорее второй отец, чем друг. И он никогда никого не осуждал, прежде не выслушав. Верно, Джон? Так что я уверен: ты и теперь меня выслушаешь.

Возчик в замешательстве покосился на Кроху, которая по-прежнему старалась держаться от него на расстоянии, и ответил:

— Что же, это честно. Говори.

— Ты, должно быть, знаешь, что когда я отсюда уехал — зеленым юнцом, — я пребывал в любви, и эта любовь была взаимной. Моя возлюбленная — тогда еще совсем юная девушка, которая вероятно (возможно, ты скажешь именно так) еще не разобралась в своих чувствах. Но я-то в своих разобрался. Я страстно ее любил.

— Ты! — воскликнул возчик. — Ты!

— Я. И она. Все это время я верил, что она меня любила, — а теперь твердо это знаю.

— Да помогут мне Небеса! — пробормотал возчик. — Хуже и быть не может.

— Верный этой любви, — сказал Эдвард, — я вернулся домой. После невзгод, опасностей и лишений, полный планов и надежд, начать все сначала. И что же я услышал, еще не успев доехать до дома? Что она мне лгала; что она меня забыла; что она предпочла мне другого, более богатого. Я и в мыслях не смел ее упрекать, ни даже вообще приближаться; однако я хотел посмотреть сам и получить подтверждение, что рассказанное — правда. Я тешил себя надеждой… я думал: возможно, ее заставили, вынудили против воли и вопреки всем счастливым воспоминаниям. Это, конечно, маленькое утешение, думал я тогда, однако хоть какое-то. Я полагал, что смогу выяснить правду: настоящую правду, а не рассказы с чьих-то слов; я хотел понять, какие чувства испытывает она сама, без чужого влияния, даже и моего, если оно когда-либо было. Я оделся так, чтобы меня никто не узнал — ты видел, как, — и поджидал на дороге — ты видел, где. Ты ничего не заподозрил. И она, — тут он указал на Кроху, — она тоже; пока я не шепнул ей на ухо у камина, и она едва меня не выдала.

— И когда она поняла, что Эдвард жив, — тихо, будто для себя, пробормотала сквозь слезы Кроха; слезы все катились и катились из ее глаз, — когда она поняла, что он жив, и узнала о плане, она посоветовала держать все в полной тайне: ведь у его старого друга Джона Пирибингла слишком открытое сердце, он слишком неуклюж везде, где требуется лукавство, он вообще неуклюж. — Кроха опять то ли засмеялась, то ли всхлипнула. — Держать в тайне и от него тоже. И когда она — я, Джон, — рассказала ему все: и что его любимая поверила известию о его смерти, и как она наконец поддалась настойчивым уговорам матери вступить в брак, который считали выгодным; и когда она — снова я, Джон, — рассказала, что брак еще не заключен (хотя дело к тому идет), и что, вступив в него, его любимая принесет себя в жертву, ведь никакой любви там нет и в помине; и когда он чуть не сошел с ума от радости, услышав все это, тогда она — снова я — пообещала, что станет между ними гонцом, как в юности, Джон, и сама расскажет обо всем его любимой. И она — снова я, Джон, — выяснит, права ли была. И она оказалась права, Джон! И они теперь вместе! И они обвенчались час назад, Джон! Она теперь новобрачная! А Груббс и Тэклтон так и останется холостяком до самой смерти! А я счастлива, Мэй, да благословит тебя Господь!