Невозможно передать словами чувства Калеба!

— Нет на земле существа, — пылко воскликнула слепая, заключая отца в объятия, — которое я любила бы так нежно и кому была бы предана сильнее! Чем больше седины и морщин, тем сильнее моя любовь к тебе, отец! Нет, я больше не слепа! Пусть волосы твои поседели и поредели, я буду так же горячо молить за тебя Небеса!

Калеб сглотнул.

— О, Берта!

Девушка погладила отца, заливаясь слезами горячей признательности.

— А я-то представляла его совсем иначе! А он всегда был рядом со мной, день за днем, такой внимательный. А я даже и подумать не могла!

— Бодрый щеголь в ярко-синем пальто, — промолвил бедный Калеб. — Берта, он исчез!

— Ничто не исчезло, — возразила дочь. — Ничего, мой милый, мой любимый отец! Все здесь — в тебе. И тот отец, которого я всегда любила; и тот, которого я никогда не знала, а потому любила недостаточно сильно; и благодетель, которого я почитала и обожала — ведь он так мне сострадал! Все это никуда не делось, оно тут, в тебе. И во мне — ничего не умерло. Душа всего того, что было особенно дорого, — она здесь, со мной. И пусть твои волосы седы, а лицо в морщинах! Отец, я больше не слепа!

Во время этого разговора все внимание Крохи сосредоточилось на отце и дочери; однако, взглянув на маленького Косильщика на лужайке у мавританского дворца, она увидела, что всего через несколько минут часы примутся бить, — и тут же пришла в состояние тревоги и беспокойства.

— Отец, — неуверенно позвала Берта. — А Мэри?

— Да, дорогая, — ответил Калеб. — Вот она.

— Ведь она не изменилась? О ней ты ведь никогда мне не лгал?

— Я бы солгал, дорогая, если бы мог, — сказал Калеб. — Если бы мог сделать ее лучше, чем она есть на самом деле. Однако, если бы я стал приукрашивать, то только бы все испортил. Ничто не в силах улучшить ее, Берта.

Услышав ответ, слепая восхищенно и гордо снова обняла Кроху.

— Дорогая, очень скоро могут произойти перемены, и такие, что ты не ждешь, — произнесла Кроха. — Я хочу сказать, изменения к лучшему; перемены, которые кое-кому принесут радость. Ты только не пугайся. Это там колеса скрипят на дороге? У тебя острый слух, Берта. Это колеса?

— Да. Кто-то несется во весь дух.

— Я… я знаю, слух у тебя острый. — Кроха прижала руку к сердцу и быстро заговорила, стараясь скрыть его бешеный стук: — Я всегда это замечала, а еще ты так быстро различила вчера незнакомую походку. Если я правильно помню, ты спросила: «Чьи там шаги?»; уж не знаю, почему ты их особенно выделила. Хотя, как я сейчас сказала, предстоят великие перемены, великие: и самое лучшее, что мы можем сделать, — приготовиться, так, чтобы почти не испытать изумления.