— И что же, Миша?

— Я сказал, что статью снимаю. Тогда поставили на голоса. И записали в протокол, что статья Сундука, как раскольничья, отклонена единогласно.

— Единогласно?

— Ну да, единогласно… Что ж мне было делать-то? Вот и я хотел с Сундуком посоветоваться, как дальше быть…

— А что тут советоваться, Михаил? Поступил ты как кисляй, как самый размагниченный примиренец… Что толку из того, что ты остался редактором? Какой ценой остался? Ты теперь будешь мальчиком на побегушках у Благова, густопсового ликвидатора. Ты отдал журнал ликвидаторам, да еще прикрыл это предательство своим большевистским именем.

— Ну, это уж, Павел, ты завираешься и говоришь действительно как отпетый раскольник. Нам все-таки при нынешних условиях надо дорожить единством.

— Но во имя чего единство и для какого дела? Для того чтоб плясать под дудку ликвидаторов?

— А что теперь делать?

— Тебя, по-моему, надо отозвать. Ты уже нас не представляешь больше. Ты «единогласен» с ликвидаторами.

— А кто это имеет право меня отозвать? Московского комитета нет, это раз. А два — ты же знаешь о курсе на единство.

— А ты этот курс откуда знаешь? У тебя есть на этот счет точная партийная директива? Пойди-ка сейчас к рабочим и расскажи, как ты спасовал перед Благовым. Они тебя осмеют и выгонят в толчки.

— Никуда я не пойду. Подождем, узнаем, взвесим, тогда и решать будем.

— А по-моему, ждать нечего. Цена твоей позиции ясна, и мне ясно, как надо по этому случаю поступить.

— Что ж ты намерен сделать в мою защиту?

— В твою защиту? Пусть тебя защищают ликвидаторы. Мы тебя не будем считать нашим редактором.

— Вот оно! Чуть что — и уже «не наш»…

— Если ты честен, Михаил, тебе надо самому уйти и просить нас, чтоб на твое место мы выдвинули настоящего большевика.

— Значит, по-твоему, я не настоящий.

— По твоему поведению сужу.

— А если я добровольно не откажусь от редакторства и буду защищаться?