— «Нам стало известно, что в рабочих кругах Москвы вызвали сильное смущение широко распространившиеся слухи о подозрительных связях так называемых последовательных марксистов ленинского толка с провокационными элементами, действующими в рабочей среде и стремящимися заодно с ленинцами к дискредитации тех представителей рабочего движения, которые, трезво подходя к оценке современного положения в стране, призывают рабочих не предаваться иллюзиям, а уложить защиту своих интересов в рамки, гарантированные законностью».

— «Нам стало известно, что в рабочих кругах Москвы вызвали сильное смущение широко распространившиеся слухи о подозрительных связях так называемых последовательных марксистов ленинского толка с провокационными элементами, действующими в рабочей среде и стремящимися заодно с ленинцами к дискредитации тех представителей рабочего движения, которые, трезво подходя к оценке современного положения в стране, призывают рабочих не предаваться иллюзиям, а уложить защиту своих интересов в рамки, гарантированные законностью».

Ефим Иванович развел руками:

— Знать не знаю, ведать не ведаю.

— А может, догадываетесь, откуда и кем пущена эта клевета? — сказал я. — Не Благов ли автор ее, Ефим Иванович? Вот это и надо бы расследовать! Благов как раз и ведет рабочую хронику в этой газете. Как же у него хватает подлости, Ефим Иванович, посылать вас, честного рабочего, к нам требовать назначения комиссии и прочее и прочее, когда он и ликвидаторы — вообще все эти ваши союзники и друзья справа — за вашей спиной уже вынесли нам свой клеветнический приговор и пошли его трепать по буржуазной улице? Ефим Иванович, подумайте, — позором себя покроете, если сейчас же не назовете подлость подлостью.

Связкин молчал. Он сразу как будто постарел. Плечи, руки опустились. Я порадовался за старика: по крайней мере не лицемерит, не уверяет, что не догадывается, где виновник.

Ефим Иванович не решался ни на разговор, ни на то, чтоб тут же уйти. Казалось, он ждет еще вопросов от нас. Может быть, даже утешения? Но Клавдия и я молчали.

Он постоял, пожал плечами и медленно выговорил:

— В буржуазную газету, конечно, сообщать не следовало… Но надо еще все разузнать, надо обдумать… Нельзя же, не глядя в святцы, да бух в колокол… Прощайте.

Сказал он это смятым, глухим голосом. И пошел тянущимся, грузным, невеселым шагом.

Клавдия проводила Связкина до передней. Вернулась мрачная.

— Меня это смущает, Павел: может, есть кое-что о Прохоре, что заслуживает расследования. Например, показания махаевца…