— Сундук, ты же говоришь какой-то, прости меня, вздор. Я же не гожусь в руководители…

— Почему не годишься? — искренне удивился Сундук.

— Ты же сейчас только доказал это на моих ошибках… И я, Сундук, с твоей критикой, ей-богу, всем сердцем согласен… верь мне.

— Ах, вот как! — протянул Сундук. — Понимаю, понимаю… Я не ожидал, что ты такой чувствительный дуралей. Ну конечно. Слушай, что тебе говорят, и делай, что тебе говорят, раз сам не соображаешь. Значит, резюме: во-первых, выдвигаем тебя ответственным руководителем района, во-вторых, — забыл тебе сказать, — ты также намечен запасным кандидатом в Московский комитет на случай ареста основного состава.

ГЛАВА XXVII

ГЛАВА XXVII

Не странно ли, что я снова попадаю к Связкину?

Звоню у дверей его дома и немного волнуюсь — не за него, а за себя: сдержусь ли и сумею ли выполнить то, о чем просил меня Сундук?

Перед расставанием в тот вечер нашей встречи Сундук мне сказал:

— У меня к тебе просьба: давай одно дело пополам между собой разделим. Я беру на себя Жаркова, постараюсь уговорить, чтоб выставил свою кандидатуру в районный комитет, а ты сходи к Ефиму Ивановичу Связкину. Усовести ты его: чего это он со своими меньшевистскими идолами и иконами не порывает! Я уже послал Ефиму через одного падежного парнишку «особый оттиск» со статьей Ленина. Пусть старик вначале почитает о подлейшей измене своих идолов. А ты навести его, посоветуйтесь, пораздумайте: ты ведь когда-то был у него в кружке, он тебя своим «выкормышем» по партии зовет. И вот так, сердечно, по старой дружбе, спроси его: как, мол, понимать поведение меньшевистских цекистов? Словом, дожми, попытайся дожать… Старик, может оказаться, еще и не совсем потерян. Все-таки ведь рабочая кровь.

И вот я звоню к Ефиму Ивановичу. Открывает дверь, как всегда, Авдотья Степановна. Старуха принимает мой приход не как одолжение, а как запоздалое выполнение долга:

— Давно, давно пора бы. Стыдненько, Павел, стыдненько небось смотреть мне в глаза, нехорошо. Не думала я, что будешь такой непочётник.

Но все-таки она довольна и рада. Хотелось, пожалуй, ей приветить меня теплей, да гордость мешала.

— Да я не бранюсь, а только правду люблю сказать прямо. Нынче бывают и такие — умирай, не навестят стариков, а ты все-таки к одру болезни явился. Ах, не знал? Даже и не знал? Как же, как же! Он лежит, очень болен… Нынче хоть откликаться стал, а то два дня совсем не откликался. Вначале я подумала: удар… как он этот самый листок-то читал, который ему Сундук прислал с типографским учеником Ефима Ивановича. Читал он его так спокойно, не торопясь, только с очками у него все что-то не ладилось, почитает немножко и откинется, примется очки протирать, опять немножко почитает и опять очки сбрасывает, и долго-долго, и так-то и этак-то трет их платком… Я уж вступилась, говорю ему: «Может, у тебя, говорю, в глазу что?» А он… никогда на меня с таким гневом не огрызался: «Дура, говорит, ничего у меня в глазу не было, нет и не будет, оставь меня, что ты понимаешь: в глазу, в глазу! Нашла тоже… в глазу». Вижу, он не в себе, от греха ухожу на кухню. А на сердце у меня что-то так неспокойно, неспокойно. Прислушаюсь: читает, знать, тихо в комнате, тихо. И вдруг взяла меня самое жуть, да как кинусь, как сумасшедшая, в горницу, а он, голубчик мой, вижу, спиной завалился на диван, рука одна свисла, на полу эта самая газетка валяется, а сам он почти не дышит… Удар и удар. Потом — уж доктор явился — уложили, просто не могу рассказать всего, очень было тяжко, но доктор успокаивает: нет, не удар. Так и лежал он целых двое суток. Нынче ему легче, слава тебе господи. Но разговаривать еще не хочет, только рукой машет: подай, убери! Ночью что-то все бормочет, все одно и то же: «Факт потрясающий», «Факт вопиющий», «Факт безобразный».