Он рад, ему хочется улыбаться, но он смущен неожиданными слезами. Вот встреча, которой он себе не представлял!

Соня бросается к Степаниде, обнимает ее, целует, сама начинает плакать. А та все повторяет:

— Это я так, просто так. Ничего… Ничего… ей-богу, ничего…

Сундук обнял меня крепко.

— Ах ты, Павлушка… Вот и свиделись. Помнишь, здесь мы с тобой прощались. Жуткие были тогда минуточки. Пожалуй, помолодели оба, как ты скажешь? Помолодеть не помолодели, а веселее стали. Так, Павлуха?

Он повернулся к Степаниде:

— Ну, а ты что же, Степанида Амвросиевна? Поздоровайся хоть, а то закрестилась, как на явленного покойника, и давай плакать. Не рада, что ли? Давай уж на такой случай поцелуемся…

— Я это из-за Клавдиньки так настрадалась… рот и не совладала, — сказала Степанида, вдруг расцветши и обрадовавшись, что нашла предлог для своих слез.

Что-то долговато задержался мой Сундук в этом дружеском поцелуе. И не крепковат ли слишком этот поцелуй?..

Степанида сейчас же побежала, по московскому обычаю, хлопотать о чае. Сундук пытался ее задержать:

— Позволь, я засамоварю…

— Нет, Сундук, — загородил я ему дорогу, — ты рассказывать будешь нам…

— Вот это будет потруднее, — ответил он. — О Клавдии знаю, Павлуша, знаю.

Сундук, немного смешавшись оттого, что не нашел подходящих слов, вдруг строго погрозил пальцем Соне:

— А вы, Сонечка, трудно вам будет, но, смотрите, держите Клавдии уровень, высокий уровень, Сонечка! Клавдия ничего не забывала, ничего не пропускала, везде поспевала и, главное, хорошо все понимала.

Я набросился на Сундука с целым роем вопросов. А он отмахивался только.

— Ах, чего тут спрашивать-то? Ну, ясно, что не арестован, коли я здесь, с вами, да еще «чайпить» собираюсь. Ну, ясно, что доехал туда, куда ехал, раз вернулся. Ну, ясно: все, все привез. Придет время — все узнаете. Дайте чайку-то попить и на вас как следует наглядеться. Ах, откуда я сейчас-то? Да оттуда, где меня нет… Отвяжись, Павлуха. Смерть хочется послушать, не отвечать на твои расспросы.

Становилось хорошо и спокойно от спокойствия Сундука, от его ровности, от его неторопливости, — значит, все хорошо, значит, все рассчитал… Но все-таки нельзя же ему от нас отмалчиваться.

— Да будет тебе, Сундук! Заперся на ключик… отопрись же! Ты ведь прямо из Капцовского? Не ты ли тот приезжий, о котором говорили дня два-три тому назад? Мы беспокоимся, все ли благополучно прошло в Капцовском. Как наши Тимофей и Ветеран? А ты молчишь. Нельзя же, право, так!

— Ах, о товарищах-то? Это я действительно перед вами виноват. Ну, так вот узнайте: и Тимофей дома, и все другие сейчас спят, наверное, сном праведников. Собрание в Капцовском состоялось, все разошлись благополучно. Временная исполнительная комиссия Московского комитета сформирована, состав такой, какой нужно. Викентию сначала хвост накрутили-наломали, а потом, голубчика, помелом совсем вымели… не попал он в состав… Совсем из Москвы уехать грозится. Это уж я, братцы, в том грешен, маленько постарался. Это я поддал ему жару-пару…