– Мистер Вальд, я приехал поговорить о бумагах, которые оставил Гумбольдт. О них сообщил мне Орландо Хаггинс.

– Знаю, знаю этого каланчу. Но сперва я вот что хочу спросить: имеют эти бумаги ценность или нет?

– Я вот на днях видел в «Таймс» – письмо Роберта Фроста потянуло на восемьсот долларов, – вставил Менаш. – А уж о рукописи Эдгара По и говорить не приходится.

– А что в этих бумагах, мистер Вальд? – спросила Рената.

– Как вам сказать… – протянул дядя Вольдемар. – По правде говоря, я никогда не понимал его писания. И вообще не большой охотник до чтения. Мальчишкой он знаете как дрался: на детской площадке его все боялись, здоровый был. Мог бы стать хорошим спортсменом и выступать в высшей лиге. Вместо этого Гумбольдт занялся какой-то чепухой, ошивался в библиотеке на Сорок второй. Я и оглянуться не успел, как он напечатал заумные стихи в журнале, ну из тех, что без картинок.

– Вольдемар, послушай, – выпятив грудь, свистящей фистулой начал Менаш. – Я Чарли еще мальчонкой знал. И скажу тебе по совести, ему можно доверять. Когда я впервые увидел его, то сказал себе: у этого пацана что на душе, то и на лице. Сейчас он, конечно, постарше, но все равно по сравнению с нами молодцом держится. Давай выкладывай начистоту, чего ты хочешь.

– Сами бумаги, вероятно, мало чего стоят, – сказал я. – Можно, конечно, попытаться продать их, глядишь, какой-нибудь коллекционер купит. Но не исключаю, что в них есть то, что годится для печати.

– Все это пустая сентиментальщина, – заметила Рената. – Как письмо с того света от приятеля.

– Ну а если они все-таки ценны, эти бумаги? – гнул свое Вольдемар, глядя на Ренату. – Не хочу, чтоб меня обдули. Разве мне что-нибудь не положено? Я к тому говорю, на кой мне торчать в этом дурдоме: когда мне показали некролог в «Таймс» – Господи Иисусе! Представляете мое состояние? Как будто собственный сынок умер, и я вообще один остался. Моя плоть и кровь! Я – руки в ноги и в город. Приезжаю в гостиницу, а половины его вещей уже нет. Полицейские и обслуга поживились. Ни наличности, ни машинки, ни авторучки, ни часов – ничего!

– Ты как собака на сене, ни себе, ни другим, – сказал Менаш. – Миллионы тут не светят. Отдай бумаги знающим людям, и дело с концом.

– А ты на меня не дави, приятели мы с тобой или нет? Как хочу, так и поступаю… Я вам откровенно скажу, мистер Ситрин. Я давно мог бы продать эти бумаги. Миллион не миллион, но заработал бы прилично.

– Значит, вы читали их?

– А как же, конечно, читал. Что мне еще делать? Только ни хрена не понял.

– Если бумаги представляют ценность, я вам честно скажу. Можете на меня положиться.