Я часто спрашиваю себя, почему ты постоянно фигурируешь в моих маниакальных мыслях, в моих навязчивых идеях, в моих наваждениях. Ты, верно, один из тех, кто возбуждает родственные братские чувства. Но заметь, не всегда отвечаешь тем же, только обещаешь, господин Обещалкин! Безумная была идея – скрепить нашу дружбу братским союзом, но исходила она от тебя.

Но, как поется в модной песенке, «при всех твоих грехах, тебя не разлюблю…».

Теперь два слова о деньгах. Заполняя тот чек, я вовсе не собирался ограбить банк. Я получил по нему деньги, поскольку разозлился на тебя за то, что ты не навестил меня в Белвью. Вот я и решил наказать тебя. Ты безропотно принял наказание и вместе с ним взял грех на душу. Отнял у меня мой дух и вложил его в своего Тренка. Призрак Гумбольдта превратился в бродвейскую звезду. В нечистые обманные огни рампы. Твоя невеста погибла в джунглях. Это она не позволила тебе приехать в Белвью – я узнал это позже. Вот она, могучая сила денег, и опасные связи искусства с ними. Доллар как супруг души. Непонятно, почему никто не изучил этот странный брак.

Знаешь, что я сделал с теми шестью тысячами? Не поверишь – купил «олдсмобил». Не знаю, как я собирался ездить на нем по тесным улочкам Гринвич-Виллиджа. Чтобы держать гараж, мне пришлось ухлопать кучу денег – больше, чем я платил за свою дыру на пятом этаже в доме без лифта. Хочешь знать, что случилось потом? Я занемог, меня увезли в больницу, где провели курс шоковой терапии. А когда вернулся домой, не мог вспомнить, где мой гараж. Не нашел ни гарантийного талона, ни регистрационной карточки. Хорошо, что хоть успел до того покататься на этой машине. Когда у меня от бессонницы синели веки, я садился за руль и гонял – благо улицы по ночам полупустые. Однажды поздно вечером едем с приятелем мимо «Беласко», оттуда народ валом валит после спектакля. Я и говорю: «Видишь? Это они заплатили за этого зверя».

Заявляю, что действительно имел на тебя зуб. Ты считал, что я стану величайшим в нашем веке американским поэтом. Явился, видите ли, из висконсинского захолустья и говорит, что я – великий. Но я же никакой не великий! Да, народ ждет прихода большого поэта, ждет провидческих, прочищающих сознание слов. Народ хочет знать, что происходит с жизнью. Но последние годы я и читать-то поэзию не могу, не то что писать. Несколько месяцев назад открыл Платонова «Федра» и не мог одолеть ни страницы. Что-то сломалось у меня внутри. Не почувствовав прелести прекрасных оборотов, я заплакал. Куда подевалась первоначальная свежесть моего восприятия? Потом я подумал – может, поправлюсь, если буду осмотрительным? Но быть осмотрительным – значит отказаться от многих удовольствий. С другой стороны, Блейк прав, говоря, что удовольствие – пища интеллекта. И если интеллект не способен переварить мясо («Федра»), пора переходить на сухарики с теплым молочком».