– А что, если пригласить юриста и составить документы?

Узнаю родственную Гумбольдту душу: чуть что – документ. Но и я становлюсь очень убедительным, когда вспыхивает спор. Моя рассудительность растет пропорционально желанию заполучить что-либо. Моему оппоненту начинает казаться, что элементарная справедливость требует незамедлительно удовлетворить мое желание.

– Мы составим любой документ, но сначала я должен ознакомиться с бумагами.

– Тогда читай их здесь, – заявил Вольдемар.

– Ты никогда не отступал, Чарли, – вмешался Менаш. – Принимай вызов.

– Потому как я не мастак по юридической части, – вставил Вольдемар. Мне показалось, что он вот-вот заплачет – так дрожал его голос. Я еще раз подумал, какая же малая малость отделяет его от смерти. Бледный лучик декабрьского солнца на потертом малиновом коврике под ногами словно говорил: «Держись, старина, не плачь». Эти слова донесли до нас сквозь немытое окно неслышимые электромагнитные волны, пришедшие с расстояния девяносто трех миллионов мыслей. Я и сам разволновался. Мне захотелось сказать старику что-то важное, утешающее. Например: «Не горюй, брат, нам всем предстоит пройти врата смерти». Нам всем предстоит вернуть Вселенной взятые на время вещества, из которых мы состоим. И еще скажу, что на том, вероятно, дело не кончается. Мысль о жизни, которую мы ведем, может там причинить нам такую же боль, какую мы испытываем здесь при мысли о смерти.

В конце концов я уломал дядю Вольдемара, и, став на колени, мы начали вытаскивать из-под кровати всякое барахло – стоптанные шлепанцы, старый шар от кегельбана, настольный бейсбол, потрепанную колоду карт, игральные кости с недостающими кубиками, какие-то коробки и чемоданы и, наконец, реликвию, которую я сразу узнал, – Гумбольдтов портфель с обтрепанными ремнями. Набитый до отказа книгами и пузырьками с пилюлями, этот портфель всегда путешествовал с хозяином на заднем сиденье его «бьюика».

– Погоди, мой архив тоже там, – засуетился дядя Вольдемар. – Я сам разберу, а то перепутаешь все.

Рената, тоже на коленях, обтерла бумажной салфеткой пыль с портфеля. «Клинекс» всегда был у нее под рукой. Вольдемар вытащил из портфеля пару-тройку страховых полисов, несколько карточек социального обеспечения, пачку фотографий наездников – верхом на лошадях, – полный, по его уверению, комплект победителей Кентуккийских дерби. Потом, как подслеповатый почтальон, стал медленно перебирать какие-то бесчисленные конверты. «Побыстрее не можешь?» – хотелось крикнуть мне.

– Вот он, – сказал Вольдемар.

На большом тяжелом конверте из оберточной бумаги мелким почерком было написано мое имя.