— А вас я собираюсь заманить в лес и там наброситься.

— Правда, кто вы?! — взмолилась Елена.

— Лев Борисоглебский, состою при особе ее величества Алены Колпаковой. — Он встал и щелкнул каблуками.

— А, Лев Борисоглебский… — без всякого интереса сказала она, на минуту задумалась, грустно улыбнулась своим мыслям и проговорила со вздохом: — А меня недавно муж бросил…

Все, что ни делал Федя, он делал с таким чувством, как будто вскакивал на приступку трамвая, готовый спрыгнуть с нее в любую минуту. Его приводила в уныние сама мысль о каком-нибудь постоянстве, и в жизни он предпочитал  п р о м е ж у т о ч н ы е  состояния. Точно так же, как сильно и резко пахла на сломе сорванная ветка, жизнь привлекала Федю лишь в переломные моменты. Он не любил, когда все в ней прочно входило в свое русло и приобретало устойчивый порядок. По натуре своей он был добрым человеком, но окружавшие его люди считали непостоянство злостным пороком, и он соглашался с тем, чтобы его тоже причисляли к порочным и злым, лишь бы сохранить за собой право на непостоянство. Зло, причиняемое им другим, было лишь невольным результатом его поступков. Поэтому даже те, кто из-за него страдал, любили его, а те, кому было с ним хорошо, обманывали.

Переселившись к Анюте, Федя не рассчитывал, что их союз будет прочным, и старался не заглядывать в будущее. Анюте он говорил, что ему хорошо с ней, называл ее шутливыми и ласковыми прозвищами, бреясь по утрам у зеркала, громко распевал «Блоху», но все это относилось как бы к сейчас, к сегодня. Федя не спрашивал себя, что будет завтра, послезавтра, через год. Чтобы не лишиться счастливых минут, он старался пользоваться ими бездумно, словно человек, проехавший на подножке трамвая от одной конечной станции до другой.

— Анютка! — закричал он, открывая колесом велосипеда калитку и с удочками въезжая во двор. — Почему не встречаешь?! Борщ готов?! Совсем обленилась!

Он прислонил велосипед к веранде.

— Анютка, шкуру спущу!

Дверь приоткрылась.

— Федя, ты? Подожди минутку.

Лицо Анюты было встревоженным.

— Что значит — подожди!

Он снова стукнул в дверь, но уже слабее.

— Ну?! Чего барабанишь? Ты, что ль, хахаль ее новый? — перед ним стоял Анютин муж. — Ишь, нарыбачил! Удочки-то мои! А ну, дай сюда!

— Возьми, — Федя растерянно протянул ему удилища.

— И дом мой, и… — приглядевшись к велосипеду, он понял, что велосипед был Федин. — А мой «Прогресс» где?! Продали?! На свалку снесли?! Где, спрашиваю?!

— Здесь он, здесь! — Анюта метнулась к сараю.

— С собой заберу! — он отстранил ее. — И удочки заберу! И двустволку! Где двустволка?!