Капитан не сразу понял, что произошло с его людьми. В момент взрыва он из окна соседней комнаты наблюдал за немецкими лавинами и, когда пулемет захлебнулся, пришел в ярость.

— Огонь! Почему замолчали? Огонь!!! — влетел капитан к пулеметчикам, но мгновенно осознал трагизм положения и припал к затыльнику пулемета, сам себе сгоряча приказывая: — Огонь! Огонь!

Василь бросился помогать. Его не удивила ярость капитана. Он и сам приходил в неистовство от мысли, что враг ворвался на набережную и у него на глазах рвется к его дому. И когда капитан остановился, чтобы перевести дух, и, желая подбодрить Василя, сказал уже примирительно, что им бы продержаться еще минут десять, не больше, а потом можно и сниматься, — у Василя затуманился разум. Обида, отчаяние, возмущение, гнев — все смешалось, забродило в нем.

Он не помнил, как очутился у пулемета. Не заметил, как и когда раненный второй раз капитан отполз в угол и теперь, поднявшись на руки, наблюдал за действиями своего напарника — хозяина дома.

— Молодчина! Здорово! Бей их! — кричал капитан, не ощущая, что после каждого такого выкрика из его рта все заметнее выбивался и стекал по давно не бритому подбородку алый ручеек.

Василь не слышал этого дружеского подбадривания. Он как бы слился с клокочущим от гнева пулеметом и, старательно ловя в прицельную рамку чужие суетливые фигуры, которые уже у самого парка в облаке поднятой нулями пыли то накатывались, то откатывались, строчил по ним короткими и длинными очередями, беспрерывно сыпал и сыпал горячим металлом.

По нему тоже били. Били так же беспрерывно и лихорадочно. И теперь уже не случайные, не «слепые», а прицельные мины одна за другой взрывались на балконе, на стенах, в соседних комнатах. В окна с неумолимым визгом неслись пулеметные и автоматные очереди, рассекая, раздирая стены и потолок. От пыли и дыма в комнате стало темно, как в сумерки, и шумно, как в танке. Разгорался неравный поединок.

Василь не знал о том, что все подразделения прикрытия уже отошли и он остался один. Разгоряченный боем, посеревший от пыли, с мокрым, словно облитым грязью лицом, он с еще большим азартом стрелял по фашистам и так же, как до него капитан, сам себе командовал:

— Огонь! Огонь! Огонь!

Но вот «максим» дернулся в последний раз и замер. Василь лихорадочно ощупал опустевшую ленту, коробки и беспомощно оглянулся. Только теперь заметил капитана. Тот лежал в углу, заваленный кусками штукатурки, запорошенный известью, и лишь по глазам, блестевшим из-под повязки, да по темному ручью, змеившемуся изо рта на подбородок, можно было понять, что капитан еще жив.