— Ай-я-я! — обрадовался Мустафа. — Зачем так долго молчал? Зачем? А мой башка ломал!

Ефрейтор действительно ломал голову над тем, кого послать на завод. В колонне никто не знал, где находится цех слябинга, из которого надо было немедленно, пока не поздно, вывести минометный расчет, стоявший там в обороне.

— Айда, кореш! — торопил он Лебедя. — Айда! Получишь освобождение!

И Лебедь не мог уже выкрутиться. Должен был поехать. Мстительная судьба вернула его именно туда, откуда он так изобретательно улизнул. От страха он не помнил, как добрались до цеха, как грузились на машину минометчики, как вырвались из-под обстрела. И останавливаться, когда они уже мчались от немцев, останавливаться, чтобы еще кого-то подбирать, представлялось Лебедю нелепостью.

— Гони! — молил он шофера, объятый ужасом. — Гони!

Даже когда по крыше кабины забарабанили минометчики, тоже заметившие Василя, — и тогда Лебедь сделал вид, что ничего не видит, а рев самолета, внезапно пронесшегося над машиной, заставил всех забыть о неизвестном с раненым на плечах.

К вечеру, когда Запорожье было охвачено пожарами, когда улицы, что вели к железнодорожному переезду, обстреливались и с воздуха и с земли, Лебедю наконец возвратили свободу. Подавленный отступлением и оглушенный спиртом, уже не решительно-твердый, а добродушный ефрейтор, даже не читая, подписал Лебедю характеристику, написанную им самим, и Лебедь мигом, пока ефрейтор не передумал, метнулся вон из «дикой» колонны.

Чтобы не застрять в потоке машин и быстрее достичь переезда, шофер Лебедя — тоже бестия — свернул с центральной магистрали и глухими улочками и переулками, а порой и попросту дворами быстро выбрался на площадь.

Лебедь заметил колонну людей, которая втягивалась на переезд, и обрадовался. Он увидел Надежду, сидевшую на мешках головной машины, и у него появилось желание пересесть к ней или хотя бы на расстоянии перекинуться с нею словом. Он уже хотел запросто подбежать к Марку Ивановичу, который в форме полковника метался вдоль колонны, проталкивая свои грузовики, но в это мгновение, как из-под земли, на подножках его машины выросли артиллеристы.

— Стой!

Солдаты были обожжены, словно с пожара, покрасневшие их глаза пылали такой яростью, что Лебедь не посмел ничего возразить. Он понял, что для этих людей никакие пропуска, никакие мандаты о неприкосновенности сейчас не существуют, и безропотно сдался на их волю.

Машину завернули во двор. А минут через двадцать, нагруженная снарядами, она уже была за городом и мчалась по ухабам вдоль берега. Все это произошло так неожиданно, что Лебедь не успел опомниться. Съежившись на смертоносных ящиках, он с тревогой поглядывал вперед, туда, где затягивались дымками плавни и откуда отчетливо доносился грохот пушек.