— Не беспокойтесь, — сказал профессор. — Где ваша хата?

Крестьянин кнутовищем указал на белую хатку под камышовой крышей, стоявшую на горке, за зданием управы, подсвеченную густым цветением вишневого сада.

— Найду, — сказал Буйко.

Крестьянину он посоветовал ехать другой дорогой, а сам направился пешком.

Возле управы стояла длинная очередь молодежи. В основном здесь были девчата и мальчики-подростки. Два полицая старательно наводили порядок в очереди. А в управе тянули жребий — кому завтра отправляться в Германию, кому — во вторую очередь, кому — в третью.

Поодаль, за тыном, робко толпились матери. Каждая украдкой поглядывала на очередь и с тревогой ожидала, какая участь ждет ее дочь или сына.

Но в управе, видимо, отстали от событий, записывая тех, кому выпадал жребий. Мимо профессора пролетел на коне жандарм. Он круто остановился возле управы и приказал полицаям распустить очередь.

Люди, ничего не понимая, несмело сбивались в пучки, но не расходились. Им даже не верилось, что жребии так внезапно упразднены. А жандарм подошел к доске объявлений, не колеблясь сорвал какой-то плакат и на его место приколол новый, еще пахнущий свежей типографской краской.

Молодежь двинулась к доске. Профессор надел очки и тоже протиснулся туда сквозь толпу.

На доске висел приказ немецких властей. И это было уже не рекламное объявление, призывавшее молодежь ехать в Германию, расхваливавшее прелести фашистского райха; это было не извещение о частичной раскладке, в котором, как правило, указывалось, что село должно выделять для отправки на работу в Германию только здоровых и одиноких — не обремененных семьей; это был приказ о мобилизации — и не только одиноких, а всех, без исключения, здоровых мужчин до пятидесяти пяти лет, женщин — до сорока пяти лет. Внизу жирным шрифтом было набрано: «За невыполнение приказа — расстрел!»

Профессор с тревогой отошел от доски. События развертывались с молниеносной быстротой. Вчера только он узнал о положении на фронте: на южном направлении враг снова начал наступление, а сегодня — приказ о мобилизации. И это не обычный приказ. Это уже закон, который всех, в том числе и его с женой, объявлял рабами.

Профессору показалось, что земля под ногами стала какой-то непрочной, готовой вот-вот провалиться. Потрясенный жестокостью нового приказа оккупантов, он долго не мог вспомнить, зачем приехал в село.

Некоторое время Петр Михайлович шел по улице как в тумане, не разбирая дороги. Когда же взгляд его упал на хату, стоявшую среди белых вишен, он вспомнил, что именно там его ждут.