— Главным образом — танки и артиллерия.

— Так, — задумчиво, словно обращаясь к самому себе, произнес профессор, — значит, немцы готовят прорыв на южном направлений…

— Несомненно готовят, — в тон ему подтвердил Чубатый. И сообщил еще одну новость: — Порожняк прибыл. Сорок вагонов. Будут людей отправлять.

— Порожняк, говоришь? Так, Вася. Теперь тебе главное задание: вагоны — в Германию, а люди — в лес. Ясно?

— Ясно.

И этот тон деловитой озабоченности уже не оставлял Васька Чубатого до конца встречи. Лишь после того, как он обо всем доложил, у него снова появилось было желание попросить профессора отпустить его в партизанский отряд. Но Петр Михайлович, посмотрев на часы, сказал:

— Полицай не должен долго засиживаться у частного врача. Ясно?

— Ясно, — козырнул Чубатый и с какой-то непередаваемой досадой направился к выходу.

Но Буйко не удержался. Остановил его и без слов крепко-крепко прижал к себе.

Вечером, когда уже совсем стемнело, в окно трижды постучали. Александра Алексеевна впустила в комнату знакомого пациента. Это был еще нестарый, но с густой бородой человек. Спустя несколько минут снова стук в окно. Вошел другой посетитель, с гипсовой повязкой на руке. Это был тоже знакомый — железнодорожник. Чуть позже пришел молодой рабочий с завода, а вслед за ним — врач из городской больницы, ровесник и приятель профессора. Все они, не задерживаясь в приемной, заходили прямо в кабинет.

Александра Алексеевна закрыла дверь, проверила, плотно ли затемнены окна, и уже по привычке встала у оконного косяка на страже.

В кабинете говорили вполголоса: о чем-то советовались, к чему-то готовились. И если бы кто-нибудь тайком заглянул туда, то увидел бы, что безногий ходит по комнате на обеих ногах, а деревяшка, как ненужная вещь, лежит у дивана. Железнодорожник, сняв гипсовую повязку, обеими руками подымает тяжелый шкаф, прикрывавший дверку в тайник.

Александра Алексеевна не прислушивалась к тому, о чем говорили в кабинете. Все ее внимание-было сосредоточено на улице. Там тяжело и четко, словно заведенные, стучали по мостовой кованые сапоги. А вместе с этим были слышны чьи-то мягкие и неуверенные шаги: опять кого-то вели в комендатуру или жандармерию.

Поздно ночью, когда все разошлись, Петр Михайлович, до изнеможения уставший, присел рядом с женой:

— Как себя чувствуешь, Шура? — И, посмотрев на нее, тепло добавил: — Эге, милая, да у тебя голова тоже снежком присыпается…

Еще бы не поседеть! За шесть месяцев с момента прихода немцев она видела столько ужасов, что порой сама удивлялась, как еще ноги ее носят. Она видела кровавый кошмар в Киеве, видела Бабий Яр, куда несколько дней подряд с утра до ночи огромными толпами сгоняли на расстрел старых и малых. Десятки тысяч ни в чем не повинных людей полегли в том яру, и она сама совершенно случайно избежала этой кровавой участи. Но надолго ли?