Профессор опоздал: старшая дочь крестьянина уже скончалась. Она умерла от чахотки. Всего несколько месяцев назад ее, здоровую и краснощекую, проводили на станцию. Тогда отец и мать сами снаряжали ее в чужую страну. Никто их к этому не принуждал. Думали, что дочери там будет лучше, чем на окопах или в лагерях. А вчера она возвратилась и еле порог переступила. Теперь она лежала, украшенная венками свежих полевых цветов, и только эти цветы да тонкие дужки черных бровей напоминали о ее красоте и молодости.

Вторая дочь истошно кричала в соседней комнате. Но плакала она не по сестре, а от невыносимой боли.

Профессор еще никогда не встречал такой болезни. Нога девушки распухла и почернела. В доме долго не признавались, отчего это произошло. Конечно, профессор не поверил матери, которая сначала старалась убедить, будто девушка упала и зашибла ногу. Наконец тайна открылась: местная санитарка, чтобы спасти девушку от отправки на фашистскую каторгу, впрыснула ей под кожу большую дозу бензина. Девушка стала калекой.

Вскоре профессор обнаружил в этом селе еще несколько случаев такого же увечья. В одной хате он встретил девушку — миловидную и аккуратную, но руки ее были сплошь усыпаны язвами.

— Что это у вас?

— Не знаю, — улыбнулась девушка.

Профессор взял ее руку, посмотрел и строго заметил:

— У вас чесотка. Нужно немедленно лечиться.

— Как же! — задорно возразила девушка. И сгоряча выдала себя. — Я за этой чесоткой аж в Мотиловку ходила!

Может, еще долго бы задержался профессор в селе — больных было много, к тому же и к Горпине Романовне надо было зайти, — но вдруг старушка сама его разыскала. Она вошла в дом, где он осматривал больного, бледная и взволнованная. Профессор сразу же заметил, что у нее стряслась какая-то беда, и, не мешкая, вышел вслед за ней из хаты. Старушка украдкой вытерла слезу. По ее испуганному лицу Буйко видел, что на нее свалилось очень большое горе.

— У вас что-то случилось, Горпина Романовна?

— Не у меня, а у вас, — неожиданно прошептала старушка.

Профессор насторожился. А старушка, оглянувшись — не подслушивает ли кто, — боязливо проговорила:

— У вас… дома обыск…

Горпина Романовна только что возвратилась из Фастова. Она ходила на базар и по привычке заглянула в домик профессора. Но не успела даже поздороваться с Александрой Алексеевной, как в квартиру ворвались гестаповцы.

— Ой, да такое подняли — весь дом содрогается! — сокрушенно проговорила старушка. — Всюду рыщут, рыщут…

— И что же? — нетерпеливо спросил профессор.

— Не знаю, Петр Михайлович, не знаю, голубчик. Потому как увидела этих антихристов, не помню, как и сюда добежала, чтобы вас предупредить.