Профессор еще никогда не испытывал такой тревоги и беспокойства за жизнь человека, как сейчас. Этот решительный воин с боевым шрамом на щеке стал почему-то особенно дорог ему, хотя Петр Михайлович, к сожалению, не знал ни имени его, ни фамилии.

После встречи с ним, особенно после брошенного рязанцем в пылу гнева и отчаяния страшного обвинения в предательстве, профессор поклялся, что не остановится ни, перед чем, а спасет этого гордого патриота, спасет, если будет необходимо, даже ценой собственной жизни. И может, именно это страстное желание помочь рязанцу заставляло сейчас профессора забыть о смертельной опасности, следовавшей за ним по пятам. А опасность была уже рядом, подстерегала его.

Гитлеровцы установили за профессором негласное, но постоянное наблюдение. Шпион из комиссии заметил волнение профессора, заметил, что Буйко кого-то нетерпеливо ждет, что ему не сидится на месте. И шпион ходил за профессором тенью всюду, даже входил в его дом.

Это был особенно опасный шпион. Ведь никто не мог заподозрить в шпионаже хрупкую, рыжеволосую женщину с сильно накрашенными ресницами, которая работала машинисткой в аппарате комиссии, жила в одном дворе с профессором, бывала у него дома, вздыхала и даже плакала, как будто обиженная гестаповцами, все время набивалась к профессору со своей дружбой… Это был страшный дьявол в образе ангела.

Петр Михайлович не знал о том, что она ругала оккупантов лишь в его присутствии, а при встречах и попойках с гестаповцами не переставала хвастаться, что и в ее жилах есть какая-то капля арийской крови.

И теперь шпионка следила за каждым шагом профессора.

— Петр Михайлович, — таинственно обронила она, улучив удобную минуту. — Сегодня уже отправляют…

Она произнесла это тихо, чтобы, кроме профессора, ее никто не слышал, и с таким видом, будто знала не только, что именно беспокоит Петра Михайловича, но и была его тайной сообщницей.

— Кого отправляют? — спросил профессор.

Он, конечно, понимал, о чем она говорит, и не подозревал ее в неискренности. Но у него уже выработалась привычка подпольщика — не раскрывать тайны задуманной операции даже перед самыми ближайшими своими сообщниками. И не потому, что он не доверял им, а потому, чтобы в случае провала операции они не попали вместе с ним на виселицу. О каждой операции знал только тот, кто непосредственно принимал в ней участие.

Рыжеволосая женщина именно так и держалась, как непосредственный участник освобождения рязанца. Она сообщила профессору то, чего он никак не мог дождаться от Чубатого. И, не отвечая на вопрос Петра Михайловича: «Кого отправляют?» — еле слышно добавила: