— Да заходите же! — начинал сердиться профессор, силком втягивая ее в кабинет. И сразу же принялся промывать рану.

Но раненая, убедившись, что в кабинете, кроме нее и врача, нет никого, превозмогая боль, простонала:

— Не торопитесь, Петр Михайлович. Я потерплю. Вы вот рецепт посмотрите. — И она достала из-под кофты бумажечку.

— Что это за рецепт? — спросил профессор, настороженный странным поведением неизвестной. Рецепт он, конечно, имел основание читать, раз его дает больной, будь это даже и провокатор. Но как только он развернул записочку, его настороженность к женщине сразу угасла. Это было долгожданное сообщение от Васька Чубатого, написанное на рецептурном бланке условным кодом.

— Я сестра Васька, — промолвила женщина.

Но профессор уже и сам догадался, что это сестра Чубатого. Такая же приземистая, курносая, и такие же огнистые живые глазки. Даже по характеру такая же неугомонная, как и Васько. Лишь несколько дней назад приехала она с Херсонщины, спасаясь от мобилизации, но уже, словно забыв о пережитом, стала связным Чубатого. Да и ранение это, как выяснилось, не случайное у нее. Она знала, что за профессором следят. Следят за каждым больным, который идет к нему. И чтобы обмануть видимых и невидимых шпионов, сама себе ранила руку.

Профессор был очень тронут отвагой этой щупленькой женщины. Но чтобы кому-нибудь не бросилось в глаза ее длительное пребывание у врача, он поскорее забинтовал рану, поблагодарил и отпустил пациентку.

Потом, закрыв дверь на крючок, принялся расшифровывать записку. Чубатый сообщал, что сейчас прийти не может: жандармерия следит за полицией, несколько полицаев уже арестовано. Если удастся, он постарается прийти ночью.

Все это, конечно, было тревожным для Буйко. Но то, что сообщалось во второй части шифровки, просто потрясло его:

«Вагон отправляют в три часа ночи. Немец, на которого мы возлагали надежды, расстрелян».

«Вагон отправляют в три часа ночи. Немец, на которого мы возлагали надежды, расстрелян».

Профессор читал записку и уже отчетливо ощущал, какой шаткой становится почва у него под ногами. Казалось, вот-вот все рухнет.

На дворе поднялась буря. После дневного зноя и душного предвечерья она внезапно, как гром, обрушилась на землю — рванула деревья, зашумела, загудела, закружилась облаками черной пыли и загрохотала по железным крышам, будто по ним понеслись кони. Стемнело. А буря не унималась, становилась все грознее. Рвала, метала, разбрасывала все, что попадалось ей на пути, словно хотела сорвать с места город и пылью развеять его по степи. Где-то вблизи жалобно дзинькнуло стекло. Это у соседки не была закрыта оконная створка. Задребезжало и звякнуло о камень пустое ведерко, висевшее на колышке, и полетело, покатилось по двору вприпрыжку, точно перепуганный щенок, огрызающийся на бурю. Холодные струйки дождя, прорвавшись сквозь щели окна, брызнули Петру Михайловичу в лицо. Вдруг небо озарилось яркой вспышкой молнии и грозно, жутко загремело над городом.