Профессор по-прежнему ждал Яшу и Чубатого, но ни один из них не появлялся. Только буря продолжала свистеть и гоготать за окном: все чаще сверкали молнии, и все ближе, все громче трещало, лопалось небо.

«Так бывает лишь в романах, — подумал Петр Михайлович, — когда автор к буре в душе человеческой нарочито приобщает бурю в природе. Как жаль, что это не роман, а самая настоящая, суровая действительность!..»

Наконец в окно трижды постучали. Постучали тихонько, словно бы выбивая пальцами дробь. Так всегда стучал Яша. Профессор немедленно открыл дверь, и вдруг через порог переступил мокрый от дождя жандарм.

— Вы ко мне? — настороженно спросил профессор по-немецки.

— Да, к вам, — ответил тот на чистом украинском языке. И, заметив тревогу и недоумение в глазах профессора, улыбнулся и заговорил по-немецки:

— Я к вам, Петр Михайлович. Помните, как на одном из экзаменов в мединституте вы поставили мне двойку по хирургии только за то, что у меня всегда красовалась двойка по немецкому?..

Он снова перешел на родной язык и подал записку от Грисюка.

Профессор узнал своего бывшего студента. Это был талантливый юноша, который отлично усваивал все дисциплины, но почему-то долго и упорно бойкотировал изучение немецкого языка. И в самом деле, однажды профессор нарочно поставил ему двойку по своему предмету именно для того, чтобы заставить его ликвидировать «хвосты» по немецкому языку.

Внезапное появление бывшего студента с запиской от Грисюка вызвало у профессора много волнующих воспоминаний, а главное, вдохнуло надежду на успех задуманной операции. Ведь лучшей кандидатуры «офицера» в спасательную группу по освобождению рязанца, как этот студент, и не придумать.

Но когда он прочел шифрованную записку Грисюка, его тревога не уменьшилась. Грисюк, понимая сложность обстановки, намеренно не отпустил Яшу и прислал к нему студента в форме жандарма.

В партизанском отряде тоже создалось трудное положение. В результате последних боев несколько бойцов и командиров получали тяжелые ранения. И Грисюк в своей записке даже не упомянул о возможности или невозможности освобождения заключенных из вагона номер один. Он писал совсем о другом — просил профессора срочно прибыть в отряд оперировать тяжелораненых.

Петр Михайлович заколебался: он оказался в положении отца, два сына которого одновременно попали в опасность, и сам не знал, кому из них раньше помочь.

Но на войне промедление недопустимо. Профессор быстро накинул плащ и, не думая, сможет ли он, такой больной и слабый, добраться до леса, последовал за студентом.