— Мы уже на Волге, — продолжал Шнапер комментировать прочитанное. — А это значит, господа, не пройдет и недели, как я вас извещу, что и Москве капут!

Профессор тяжело опустился на стул. Сердце заныло, словно его жгли раскаленные угольки. Он слушал комментарии Шнапера и, стиснув зубы, еле слышно повторил:

— Давай, давай! Я выдержу!.. Я выдержу. Я все-е…

— Что с вами, Петр Михайлович? — подскочила к нему рыжая машинистка. — Ой, да ему плохо! — засуетилась она, хватая стакан с водой.

— Ему уже несколько дней нездоровится, — поспешил заступиться за профессора Константин Назарович. — Сердце больное.

Окрыленный наступлением своих войск на южном фронте, Шнапер даже снисходительно поморщился:

— В таком случае надо лежать.

— Я еще вчера советовала ему полежать, пока нет работы, — с видом неподдельной озабоченности лепетала машинистка. — Еще вчера советовала…

— Ничего… — упавшим голосом проговорил. Буйко, выпив немного воды. — Давняя… хворь…

Ему помогли перебраться к открытому окну, затемненному деревьями.

Во дворе за окном стоял тревожный гомон. Он напоминал осеннее гудение пчел в растревоженном улье. Люди, заполнившие до отказа огромный двор и запертые в нем, как в коробке, изнывали от жажды, испытывали невыносимые муки от гнетущего и напряженного ожидания своей участи. Многие из них в отчаянии готовы были умереть, лишь бы покончить со всем этим…

А между тем обер-лейтенант Шнапер продолжал свои комментарии:

— Да, да, любезные, войну на Востоке можно считать уже законченной. Москве — капут!

Какое-то время профессор не мог понять, что это: зубоскальство или откровенный цинизм наглеца?..

А жара все усиливалась, становилась просто невыносимой. Воздух стал густым и горячим, как в литейном цеху. Казалось, небо, готово обрушиться на людей раскаленным куполом, чтобы сжечь, испепелить, удушить все живое на земле. Под вечер снова появились облака и засверкали молнии.

Профессор медленно возвращался домой. Мимо него промчалась колонна автомашин с немецкими солдатами. За машинами прогромыхали два танка и три бронетранспортера. И машины, и танки, видимо, были только что сняты с эшелона. Профессор считал машины и тревожно думал: «Что же это значит?»

Он хорошо понимал, что появление в городе регулярных войск не могло быть случайным. Видно, гитлеровцы что-то затевают…

Как только профессор вошел к себе в комнату, в открытое окно влетел вдруг бумажный шарик. Буйко высунулся из окна, чтобы увидеть, кто бросил шарик. За углом дома скрылась фигура Чубатого. Петр Михайлович развернул записку, прочел:

«Батальон моторизованной пехоты, рота жандармерии, рота полиции с двумя танками, тремя танкетками завтра на рассвете направляются на облаву в Мохначковский лес…»