— Надо убрать. Нечего с ним нянчиться.

— Нет, — неожиданно возразил оберштурмбанфюрер. — Ни в коем случае не трогать. Я сам им займусь.

* * *

После отъезда чрезвычайной комиссии в городе наступила тишина. Все ожидали бури, но неожиданно для всех воцарились дни полного спокойствия. Даже мобилизация прекратилась.

Люди почувствовали себя смелей, начали появляться на улицах, выходили на базар. Распространялись даже слухи, будто киевская комиссия едва не сняла с должности и самого фон Эндера за жестокое обращение с населением. И люди хотели верить этим слухам. Ибо разве можно допустить, чтобы такое бесправие долго существовало?

Профессор уже второй месяц был прикован к постели. Первые две недели после возвращения из Мохначковского леса он лежал в больнице в таком состоянии, что друзья даже потеряли надежду на его выздоровление. Теперь ему стало легче. Нужен был только покой. Однако глухое затишье, наступившее в городе, тревожило профессора. Он чувствовал, что гестаповцы готовят народу какую-то новую западню. Но какая это западня — не мог разгадать.

По ночам его мучили кошмарные сны. Он никак не мог забыть гибели дорогих ему четырех людей. Они неотступно снились ему каждую ночь. То возникал в видениях бодрый и сообразительный машинист, собиравшийся спасти рязанца и сам попавший на виселицу, то снился отважный студент в форме жандарма, то рязанец, то Яша.

Яшу с того зловещего дня профессор тоже ни разу не видел. И никто о нем ничего не знал. Приходила мать Яши, расспрашивала, плакала. Она искала сына всюду — и в городе, и в соседних селах, но не находила. Исчезновение Яши мало кого удивило. Не один он исчез так бесследно. Недавно дети обнаружили за городом в яру кучу трупов, слегка присыпанных землей. Среди них был труп мальчика, — может, это и был Яша. Но утверждать нельзя: труп разложился… Потеря мальчика особенно больно поразила профессора.

Ночью Буйко опять видел во сне рязанца. То они будто вместе бежали из колонны военнопленных и поклялись до смерти не оставлять друг друга, то профессор видел рязанца на виселице, и тот с презрением бросал ему в лицо: «Предатель!.. Вы все тут предатели!..»

Профессор вскакивал с постели, ходил по комнате, но образ человека со шрамом на щеке и наяву не оставлял его.

Под утро Петру Михайловичу удалось немного успокоиться и уснуть. Теперь ему приснился Яша. И какой же он был красивый в своем огнецветном шелковом галстуке! Мальчик танцевал от счастья и все звал профессора поскорее идти на парад. «На какой парад?» — «А разве вы не знаете? — говорил Яша, и говорил уже не жестами, а словами: — Война закончилась! На площади парад Победы!» Вдруг кто-то схватил Яшу за горло и начал срывать с него яркий шелковый галстук. «Ой, ой, спасите!» — пронзительно закричал мальчик.