Профессор смотрел на мальчика и невольно сам почувствовал себя захваченным его радостью. Нежный, алеющий цвет галстука пробудил и в нем волнующие воспоминания: приоткрыл в воображении недавнее прошлое — мирное, спокойное, перенес его на шумный и веселый Крещатик, где в море цветов шагали праздничные колонны счастливой детворы и среди других детей — его сыновья. Гордо и радостно развевались на солнце их огнецветные галстуки…

Но жестокая действительность недолго разрешала предаваться мирным воспоминаниям.

Грозовая ночь, которую профессор провел в партизанском отряде, принесла и радость и горе. Ливневый дождь дал возможность народным мстителям незамеченными подобраться к трем железнодорожным мостам и взорвать их. На киевском, казатинском и белоцерковском направлениях прекратилось движение поездов.

Это были удары других отрядов народных мстителей, с которыми Буйко и Грисюк еще не имели связи.

А утром по улицам Фастова снова метались как бешеные гестаповцы, начались аресты. На площади появились новые виселицы.

Как бы предчувствуя беду, профессор направился в комиссию через площадь, чтобы узнать, нет ли среди повешенных его друзей и соратников. Предчувствие не обмануло Петра Михайловича. В числе пятерых повешенных он увидел арестованного вчера машиниста, а рядом — профессор глазам своим не верил — раскачивалось безжизненное тело бывшего студента, который в форме жандарма всего несколько часов тому назад сопровождал его в отряд и из отряда в город. «Что это значит? Как могло случиться такое?..» — новая тревога сковала сердце.

Профессор отходил от виселицы в таком состоянии, будто его чем-то тяжелым ударили по голове. Вместе с тем он уже понимал, что это еще не все, что вот-вот обрушится новый удар, и кто знает — выдержит ли он его…

Улица была безлюдной, будто вымершей. Лишь изредка женщина или ребенок боязливо промелькнет со двора во двор — и снова ни души. Перепуганные люди даже боялись взглянуть друг на друга.

По дороге профессора догнал Чубатый.

Догнал и, не задерживаясь, опередил его, будто не имел с ним ничего общего.

— Эшелон задержан. Стоит на станции, — еле слышно бросил он на ходу и, не замедляя шаг, будто не был знаком с Буйко, поспешно свернул в другую сторону.

«Значит, спасение рязанца сорвалось», — с болью подумал профессор.

Но из того, как Чубатый в форме полицейского обогнал его, боясь задержаться хотя бы на миг, профессор заключил, что тот сказал не все, что он вот-вот, при малейшей возможности принесет ему что-то еще более страшное…

Комиссия в этот день опять не работала. Когда Буйко вошел в комнату, у стола стоял с газетой в руках обер-лейтенант Шнапер. Это был постоянный надзиратель за работой аппарата комиссии. По его спесивому, самодовольному виду нетрудно было догадаться, что он только что прочел вслух сообщение об очередной победе гитлеровцев на фронте. Об этом же свидетельствовала явная растерянность Константина Назаровича, который неуклюже топтался в углу, не зная, как держаться.